— Мир дому вашему! Здравствуйте!
Поискала образа, но увидев, что они завешаны белой простыней, поклонилась в тот угол. Коле ни были слабые, того и гляди, какое подломится, упадешь посреди кухни.
— Никак вправду в пути опросталася! — охнула хозяйка. — Невидаль какая! Скажи кому, так не поверят.
Клавдия не ответила. Прижав к груди сверток, поискала место, где присесть. Хозяйка спохватилась, повела ее к застеленной домотканым ковром лавке у большой, по-городскому сложенной печи. Усадила, повернулась к Акиму:
— Ты куда прешься? Оставь узел у порога. Мясо в ларь сложите. Ночуете в пристрое. Там топлено. Иди! Чо лупишься!
Аким протяжно вздохнул, поставил узел и совсем было вознамерился удалиться, но, подумав, задержался.
— Промерз я нынче, Павловна. Может, поднесешь шкалик?
— Может, тебя еще в постель пустить?!
— Потом можно! — оскалился Аким.
— Пошел, дурак, не цыгань! Поднесу, когда управишься.
Аким благодарно поклонился и вышел. Хозяйка повернула к Клавдии помолодевшее, с игринкой в глазах, лицо. Спросила:
— Дай-ка, золотце, ребеночка. Кого Бог дал?
— Мальчика, — улыбнулась Клавдия, протягивая сверток. — Крепко держите. Чижолый он.
Глаза слипаются от тепла и усталости, но ребенка отдает без охоты, предупредив еще раз:
— Вы уж осторожненько.
— Не бойся, золотце. Своих перенянчила.
Хозяйка покачивает малыша, с заботливой теплотой подпевает:
— А-а, а-а. Удача какая — жив остался!
— Счастье, — соглашается Клавдия.
— Ты посиди, отогрейся. Я мигом управлюсь. Пеленаешь-то плохо, золотце. Обучу. Мне привычно.
Клавдия медленно осмотрелась вокруг. Кухня была большой и чистой. От желтоватых скобленых полов отражался свет керосиновой лампы. В темном резном шкафу стояла расписанная позолотой фарфоровая посуда. Самоваров было два, оба не мятые, оба с выгравированными на боках наградами.
«Богатство имеют люди, — подумала Клавдия. — Вон куда тебя занесло. Неловко даже». И, перестав рассматривать кухню, начала наблюдать, как в горенке, где горела лампа поменьше, хозяйка пеленала малыша, приговаривая:
— Справный мужик, хорошо в брюхе у мамки наелся. И чистенький, болячек нет. С уторка тетку Агрепину приведу. На весь город лучшая повитуха. Она посмотрит, все тебе, золотце, обекажет, отвара даст нужного.
Клавдия упрямо покачала головой, сказала с усталостью:
— Родя не позволит. Ему врача охота настоящего. Он от своего не отворотит. Камянный.
Лукерья Павловна положила мальчика на подушку, посмотрела на Клавдию с сочувствующим презрением:
— Много он понимат? Агрепина тридцать лет повитуха. Доктор, что в Собачьем жил, Кривомазов фамилия, со всем почтением приглашал у своей бельмастой мадам роды принимать. Мои тоже через ее руки прошли. Доктора ему! Где их взять нынче: кто в Китай, кто в Японию сбег — сам и разогнал. Доктора ему?! Черта лысого не хочет?!
Клавдия печально улыбнулась, начала развязывать непослушными пальцами косынку, изо всех сил стараясь не уронить тяжелые веки. Тогда к ней подошла хозяйка и сказала:
— Сиди уж, горюшко зеленое, сама раздену!
Зубами разняла затянувшиеся в тугие узлы тесемки на парке, касаясь при этом лица Клавдии пахнущими коровьим маслом волосами. Запах был домашним, близким, но молчать в таком положении показалось ей неприличным, и Клавдия спросила на всякий случай, для ничего не значащего разговора:
— Ваши-то детки где будут?
Руки хозяйки вздрогнули. Замерший зрачок — рядом. В прозрачной пленке, глубоко на дне глаза горит упавшая туда искра — конец лучика от лампы, точка его укола. Клавдия чувствует, как холодеют руки Лукерьи Павловны на ее груди, но отстраниться не может. Забегали смутные мысли, нелепые догадки полезли в голову, одно только и поняла — не угодный разговор затеяла.
— Ничего не знаешь, золотце? — осторожно, сухо спросила Лукерья Павловна.
— Не, про что знать-то могла?
— Поберег Родион Николаевич, поберег. Он знать должен, да не проболтался. Мне гадать только осталося: живы или отбыли в мир тихий голѵби мои сизые. Что ни день, то новые страдания. Терзаюсь попусту. Строга ко мне судьба.
Руки снова ожили, снова начали ловко распутывать узлы. А Клавдия, теперь уже пребывая в сочувственном любопытстве, опять спросила:
— Мужчины ваши с имя ушли?
Лукерья Павловна стащила с нее парку, отошла к порогу, встряхнула, но рядом со своей шубой не повесила, а положила на ленивец.
Затем вернулась к печи в сопровождении короткой тени. Охватила себя руками за локти и прижалась к теплой беленой стене.