— Кого там черти принесли?! — спросила она с досадой. — Ты, девка, подожди сознаваться. Может, еще пристукнут Родиона, и все устроится. Пойду открою.
Клавдия не ответила, развернулась, стала спиной к окну. Для нее все было решено, хотя подождать была согласная. От свалившегося напряжения в ушах словно возник тонкий, непрекращаю- щийся шум. Казалось, там проснулась перезимовавшая муха, ошалевшая от вынужденного молчания. Клавдия тряхнула головой. Шум отлетел, но погодя немного вернулся вновь на место.
Стукнула дверь, луч света прорезал темноту сеней. Снова скрип, и свет ускользнул во двор. Первая из темноты вышла порозовевшая хозяйка. За ее спиной раздался голос:
— Здравствуй, Клавушка!
Клавдия почувствовала, как слабеют ноги. Сил не нашла шагнуть навстречу, но откликнулась с радостью:
— Ой! Никак дядя Егор, никак живой! Слав те, Господи!
— Живой! Живой! — вторил ей довольный крестный. — Пофартило мне, Клавушка. По совести разобрались. У них тоже правда есть!
В избе вспыхнула жизнь, освободив ее от недавнего потаенного напряжения. Все улыбались.
— Проходи! — пригласила гостя хозяйка. — Армяк сбрось!
Егор Плетнев извинился, стянул с плеч узковатую одежду. Бросил у порога. Лисью шапку покрутил в руках и положил на ленивец. К столу шел, приседая, точно собака с перебитым задом. «Эко тебя передернуло!» — жалостливо покачала головой Клавдия и сказала вслух:
— Проголодался небось, крестный?
— По чести сказать, забыл когда кормился Не в упрек будет сказано — голодная власть. Да и резону имя нету: нынче его корми, завтра его сгре- ляй. Голодному умирать даже лучше. Мало кого целым отпускают. Только заблудших, как я, допустим.
Хозяйка отбросила заслонку, ухватом вытащила из печи чугунок со щами.
— Садись, Егор.
Егор картинно вытянул волосатые ноздри, пошевелил ими и проглотил слюну:
— Такое сниться перестало!
— Пр имешь? — Лукерья Павловна поставила перед гостем стакан самогону.
— Кто откажется? Из меня все соки утекли, отощал, как волк в капкане. Дай Бог всем здоровьица!
Ел Плетнев без жадности, с расстановкой, то и дело вытирал рукавом залоснившейся рубахи потный лоб. Изредка он поднимал над чашкой взгляд, подмигивал сидевшим напротив бабам пугливым глазом.
— Поел? — спросила Клавдия, когда крестный блаженно отвалился от стола к стене. — Сказывай теперь про все.
— Про что знать желаете? Много чего пережил.
Цыкнул дуплистым зубом и, икнув, спросил:
— Може, покурить найдется? Нет… ну ладно. Притащили нас, Клавушка, в кутузку. Часа не прошло, заходят трое при оружии. Один плюгаш, чихнуть не на что! Тычет в мине дулом. Говорит — снимай шубу, боров. Я в ней, говорит, в караул пойду сторожить, чтоб тебя никто отседова не похитил, такого справного. Все молчат. Сами уже обобраны. Я снял. Утром зовут на допрос. Им спешить надо.
Плетнев прихватил нос в подол рубахи и высморкался.
— Дознаватель попался совсем молодой. Но при большом о себе мнении. «Пошто бунтовал? — кричит. — Супротив народной власти шел! Лоб, — спрашивает, — чешется?» По-ихнему — пули просит. Свое гнуть не стал: он цены моей жизни не знает. Напишет — в расход. И получай, Егорушка, свой законный расстрельчик. Говорю, а сам плачу. Мол, боюсь я этих расстрелов, мол, водка подвела, а сам я — сознательный и могу всех соболей отдать для революции. Пусть, думаю, подавятся, зато жить дадут. Он кричит: «Не водку судить будем, а тебя! Расстреляем к такой матери!» И ведь не врет: расстреляют, как миленького. Такой, понимаешь, свирепый попался, будто стоя его родили и сразу с наганом. У меня другой жизни нету, Клавушка, на колени перед ем-грох! Стою…
Плетнев зевнул. Осмотрел баб посоловевшими от сытости глазами.
— Не допустил Бог: послал Родиона Николаевича. Дознаватель вскочил. Тянется перед твоим. Три слова ему товарищ Добрых сказал-все понял, сопель! Остыл, человека во мне опознал. Редкой справедливости начальник, Родион Николаевич. На таких власть ихняя продержится. Ежели с голодухи не замрет, постоит и такого еще наделает!
— Остальные как? — спросила Клавдия, стараясь быть спокойною.
— Сказать можешь, кем интересуешься?
— Фельдшером, — сказала за нее Лукерья Павловна и стала убирать со стола посуду.
— Э-э-э-э-э!
Егор сморщился, махнул безнадежно рукой, будто от мухи отмахнулся:
— Отплясал свое. И мохнатку мне не вернул.
— Что треплешься?! — Лукерья Павловна хлопнула по столу ладонью. Ее раздражала пустая болтовня гостя. — Сунул бы ты эту мохнатку себе куда подальше. Нашел что вспоминать! С фельдшером как поступили?