Плетнев скосил в сторону глаза и обиженно засопел. Говорить начал не сразу, прежде еще разок высморкался в подол рубахи.
— Ты как мечтала? — он задиристо взглянул на Лукерью Павловну. — Наградят?! Сам от жизни отказался! Там и не такие герои ревмя ревут. Офицер при мне в петлю залез. И этого казнили.
Лукерья Павловна перекрестилась, погладила по голове Клавдию, и нельзя было понять по ее лицу: то ли она хочет заплакать, то ли еще разок облаять Плетнева.
Егор ждать не стал, как бы оправдываясь, развел руками:
— С одной стороны — человек образованный. Понимание о нашей жизни имеет правильное. С другой — знал, определенно знал — убьет его Родион Николаевич. Ни за какие коврижки не простит! И получается: хороший человек кончал хорошего человека. По странной революционной ошибке. Не разглядели друг дружку ладом.
— Самолично кончал?
— Не, Фортов. Руки связал да увел. И комиссар с ем был. Но приказ-то ясно чей…
— Гад! — выдохнула хозяйка. — Подлец!
— Зачем лаешь — служба такая. Иначе не проживешь.
— Кого защищаешь, дурак?! — Лукерья Павловна постучала костяшками пальцев по столу, вероятно подразумевая под лиственничной доской Егоров лоб. — Знала б, не кормила.
— Кого? Кого? Нешто не знаешь-родня мне Родион Николаевич. По-родственному и поступил.
Лукерья Павловна почти с наслаждением улыбнулась, прижалась спиной к печке и сказала:
— Ошибся, Егор. Нет у тебя такой родни. Зазря с кожи лупился. Трясись теперь по новой.
— Это как понимать? — Плетнев перевел взгляд на Клавдию, но та потупилась.
В следующее мгновение он почувствовал, что прошлое может повториться. Он словно оказался в переполиенной человеческими телами камере, где его раздевали и откуда он едва не ушел на расстрел. Ему стало жутко. Лица расстрелянных вышли из стены, чтобы взглянуть на него живыми глазами. Он зажмурился, стараясь избавиться от страшного видения. И оно пропало. Зато начали дрожать руки, будто он уже стоял перед бешеным дознавателем. Руки он убрал под стол, спросил напряженным, севшим голосом:
— Как же так? Чо стряслося, Клавушка?
В кухне стало тихо. Было слышно капель за окном и тяжелое дыхание гостя. Клавдия смотрела в угол, где лежал драный армяк крестного, с полным безучастием.
— Ну-кась, не молчи! — потребовал он с отдышкой.
Она сказала просто, как о чем-то само собой разумеющемся:
— Не ем дитя зачато.
Плетнев дернул кадыком, поймал в кулак свалявшуюся бороду, взглянул вначале на хозяйку, затем-в остановившиеся глаза Клавдии. В нем происходило напряженное осмысливание обрушившегося на него несчастья. Потрескавшиеся губы наконец зашевелились:
— М обуть это-шутка? Так хреново шутите!
— Шуток нет, крестный. Все тебе сказано.
— Кто такой ловкий у сердца лег, что подпустила?!
— Знать охота?
— Зачем? У меня от своих забот голова болит. Пойду, однако.
— Пойдешь! — подтвердила Лукерья Павловна и придержала его за локоть. — Пока посиди, посоветуй. Бабий ум короток.
— Ничо советовать не буду! — с силой освободился Плетнев. — С кем гуляла, у того пущай совет просит. Родион боле мне ничего не простит. Я и так задолжал. Знать не хочу про ваши дела! Считай, на ветер сказала.
Лукерья Павловна преградила ему путь. Стоя напротив бледного мужика с трясущимися от страха руками, сказала сдержанно:
— Лошадку дам. Отвези девку. Не пощадит ее Родион. А грех тебе носить придется, крестный!
— Лошадку? — Он ломался, соображая, но тут же тряхнул головой. — Пошла ты со своей лошадкой! Ее махом заберут, самого пристрелят за ослушание. Отойди, Лукерья!
Решительно подвинул рукой хозяйку, подхватил с пола армячишко и толкнул дверь. Тотчас голос за его спиной с отчаянием позвал:
— Крестный!
Оннеобернулся, стоял напороге, словно в раздумье. Крепкая шея медленно краснела. Потом Плетнев натянул на плечи узкий армяк и спросил:
— Ну, что тебе?
— Передай отцу, пусть заберет нас с сыночком. Внук, передай, родился. Савелием назвала.
— Почему не передать? — Плетнев неловко пожал плечами. — Он с ума сбежит от твоего блуда. Софью, ту ничем не проймешь, а вот… Как тебя угораздило?! Всем беды натащила!
— Пошел, так иди! — погнала хозяйка. — Детей настрогал, не знает, как они делаются! Тебе, поди, добрые люди помогли? И самого тем же способом ладили, да ошиблись малость: овца с бородой получилася!
Плетнев побледнел, ответил через плечо с шипящей злостью: