— А сколько всего этих миров?
Она вздрогнула, словно и не ожидала, что он так внимательно станет ее слушать, и даже задаст вопрос.
— Никто не знает. Но я знаю точно, что там все по-другому.
— И никак нельзя узнать, что с нами происходит в тех мирах?
— Никак. Отец говорил, что если начать путешествовать между мирами, то можно запутаться или сделать самого себя несчастным.
Адам уже понял, что все эти россказни про миры были лишь сказками для грустной маленькой девочки. Они были лишь выдумкой любящего отца, пытавшегося утешить своего единственного ребенка.
— Их, должно быть, очень много, — предположил он, поддерживая эту сладкую иллюзию.
Ева серьезно кивнула:
— Да. Их больше, чем мы можем представить.
— И в одном из них все мы обязательно счастливы, — добавил он.
На ее лице мелькнула робкая улыбка, которая сразу же растворилась в сероватом утреннем свете.
Завтрак, обед и ужин состояли только из картошки и лука. Ева умела варить, парить и печь их в самых разных вариациях, и Адам каждый раз удивлялся тому, как много она освоила за свою недолгую жизнь. Наверное, за прошедшие часы она привыкла к его присутствию — по крайней мере, ее движения больше не были скованными или нарочито резкими.
Сырость пробралась в дом — за деревянным порогом образовалась небольшая лужа, да и крыша кое-где начала пропускать воду. Ева не обращала на это особого внимания, и на все его вопросы отвечала, что при таком сильном дожде это не удивительно. Все пройдет и высохнет само собой. Детская легкомысленность выглядела для него просто дико — он отлично знал, что если не следить за крышей, то дырки в кровле обязательно прорежутся шире, и со временем вода будет заливаться внутрь даже при слабом дожде.
— Нельзя жить в сырости, — назидательно говорил он.
— Стану больше и обязательно сама починю крышу, — отвечала она.
Про себя Адам уже решил, что когда дождь закончится, он сам выберется на крышу и посмотрит, что там можно сделать. Латать небольшие дыры при помощи молотка и листов старой жести он умел — работал вместе с отцом, когда они занимались своим домом.
Благие намерения так и остались всего лишь добрыми планами — грохот со стороны сарая, раздавшийся поздним вечером, когда дождь еще шел, разрушил все цепочки мыслей и их странное перемирие.
Крыша сарая не выдержала и обрушилась прямо на лошадь. Бедное животное испугалось и вырвалось на дорожку, но заскользило копытами и не удержалось. Услышав шум, Ева и Адам бросились прочь из дома, не разбирая дороги. Фонарь, который слабо освещал пространство в пять шагов, остался на пороге. Страх гнал детей вперед, несмотря на мрак и холод, и они бежали, не зная, что будут делать, когда доберутся до лошади.
Что было дальше, Адам не запомнил — в память врезались лишь отдельные картинки. Ева подавала ему веревку несколько раз — наверное, он ронял ее в грязь. Лошадь била копытами и металась в скользкой жиже. Она была перепугана, и Адаму казалось, что она не сможет пережить эту ночь, но еще больше он боялся за Еву — ловкая и гибкая девчонка сновала вокруг него, оказываясь в нужных местах и в нужное время. Ей удавалось подхватывать его под локоть, подпирать его спину и тянуть за конец веревки, если ему не хватало сил. Потом он вспомнил, что они вместе вязали петлю, не сговариваясь в движениях и страшно волнуясь. Их холодные пальцы скользили по промокшей пеньке, ногти обламывались в кровь и стирались до болезненных ранок.
Все это удалось вспомнить лишь позже, когда лошадь была спасена — какими-то нечеловеческими усилиями им удалось заставить ее подняться и пройти в дом. Теперь они оба — грязные и замерзшие — сидели у камина.
Поначалу он был слишком занят собой, но после обратил внимание на Еву. Она дрожала. Ее тело было объято дрожью от кончиков пальцев до макушки, но она молча жалась к теплой стене и старалась отогреться сама.
— Днем ты говорила о том, что тебе рассказывал твой отец, — начал Адам, стараясь не особо стучать зубами. Получалось плохо.
Ева подняла глаза и удивленно уставилась на него.
— Ну и?
— Хочешь услышать, что говорил мне мой? — с трудом пересилив очередной приступ дрожи, продолжил он.
Она кивнула.
Адам крепче сжал себя руками и отвернулся к огню, потому что говорить такие вещи, глядя в ее любопытные глаза, было неудобно.
— Он говорил, что если холодно, нужно обняться. Так скорее согреешься.
— Это когда огня нет, — возразила она.
Он хотел ответить сразу же, но пришлось немного подождать, чтобы справиться со стучащими зубами.