Через несколько недель я вышел из больницы с ортопедическим аппаратом на шее и руками в белом гипсе, словно протянутыми навстречу кому‑то, кого я собирался прижать к сердцу. Я был от шеи до пояса закован в этот корсет. В то время я дымил, как паровоз. Поскольку не мог поднести руки к губам, мне подарили длинный мундштук. Я нуждался в том, чтобы кто‑нибудь помогал мне перемещаться, вставать со стула и открывать дверь. Но не мог ни минуты сидеть спокойно и постепенно научился с грехом пополам, цепляясь за шкаф, двигать руками внутри своего белого панциря. И еще упражнялся ударом загипсованной руки переключать скорости на маленькой «рено» в четыре лошадиные силы, которую купил из‑за того, что это была единственная машина с рулем, расположенным близко к сиденью водителя. Именно в этот период жизни Клод Фигю познакомил меня с Дани Брюне, которому суждено было стать моим неизменным спутником на долгие и счастливые годы. Дани, бывший гонщик — велосипедист, человек основательный во всех отношениях — физически и морально, — был оптимистом, а потому всегда пребывал в хорошем расположении духа, особенно если поблизости оказывались хорошенькие девушки. У Дани имелась одна особенность — он почти постоянно был в кого‑то влюблен и, как все влюбленные, всегда хотел знать, какое будущее ожидает их с предметом его обожания, на тот момент молодой гречанкой, жившей в Греции. Моя мама гадала ему на кофейной гуще, и ее предсказания, как ни странно, часто сбывались, что удивляло даже меня, весьма скептически настроенного в этом отношении.
Автокатастрофа, в которой я чуть было не погиб, привлекла внимание широкой публики к моему существованию и моим песням, говорившим о любви, жизни и простых, понятных каждому вещах. Оказалось, что люди хотя бы немного, но все же нуждаются во мне. За несколько дней я получил три мешка писем с пожеланиями скорейшего выздоровления и уверениями, что все будет хорошо. Все письма были очень доброжелательными, за исключением одного, анонимного послания: «У тебя был ломаный голос, а теперь такие же руки. Может, пора уже сыграть в ящик?» При мысли о том, что есть люди, которым не лень написать, купить конверт и марку, и все лишь для того, чтобы излить свою неприязнь и злобу, у меня опускаются руки.