И вот сейчас Кир сидел возле её кровати, держа за исхудавшую руку. Он не может её потерять. Когда она проснётся, первое, что сделает, — скажет, как сильно её любит. Ответные сомнения появились сразу: а если она его забыла? А если никогда не вспомнит? Миллер отмел их. Пусть так, главное, чтобы она очнулась. Главное, чтобы продолжала дышать, улыбаться, жить…
За окном стоял январь. Снег валил хлопьями, застилая улицу пушистым белым одеялом, превращая город в зимнюю сказку. Даже у погоды были перемены, только не у его Ди.
Однажды в детстве мама читала Кириллу на ночь сказку про Белоснежку. Та откусила отравленное яблоко и впала в глубокий сон. Сам не зная почему, именно сейчас Кир вспомнил этот момент. Наверное, он просто отчаялся, что его Ди когда-нибудь вернётся к нему.
— Я люблю тебя, Ди. Прошу тебя, очнись, — вслух сказал Кир и, наклонившись, коснулся губами её прохладной щеки.
Он надеялся, она услышит его и наконец проснётся. И тогда он подарит ей весь мир. Всматриваясь в её бледное лицо, он замер, почти не дышал, мысленно повторяя:Очнись. Секунда, две, три, целая бесконечность… Её веки слабо дрогнули. Кир не поверил. Моргнул несколько раз, думал, показалось. Ди едва заметно сжала его руку и… открыла глаза.
Не показалось…
Сначала во взгляде не отражалось ничего. Пустота. Ди будто не понимала, где находится. Он ждал, не дышал, не шевелился, превратился в замёрзшую статую. Только сердце бешено колотилось, выстукивая безумие от счастья и страха. Наконец её взгляд остановился на нём, сфокусировался, потеплел, заискрился. По крайней мере, он так это расшифровал, хотя был настолько счастлив, что для него остальное уже не имело значения. Важно — его Ди очнулась!
Её губы дрогнули, пытаясь сложиться в знакомый слог.
— Кир… — прошептала она, и в уголках её рта дрогнуло подобие улыбки.
Это был самый счастливый миг в его жизни. Она узнала его. Помнила. Не оттолкнула.
— Ди… — голос сорвался у него на полуслове.
Парень хотел броситься к ней, обнять, прижать к себе и никогда больше не выпускать. Однако сдержался. Она была ещё слишком слаба. У них обязательно будет время. Всё время в этом мире. Чтобы говорить, просто молчать и смеяться, слушая ее звонкий смех.
Медленно, будто боясь развеять этот волшебный момент, он поднес её руку к своим губам прошептал:
— Всё хорошо… Всё будет хорошо. Я здесь.
И только потом, уже не в силах оставаться на месте, он сорвался с места и бросился в коридор за врачом.
Глава 26
Сквозь далекое сознание я слышала голос, ставший моим спасением. Он звал меня, вытаскивая из пучины прошлого, которое когда-то казалось единственно верным. Он шептал о подлинной любви, о чувствах, о прекрасных моментах, проведенных вдвоем. Показывал, как выглядит любовь на самом деле. Научил любить по-настоящему и видеть разницу между ложью и истиной. Сомнений быть не могло. Я на верном пути, потому что только любовь способна преодолеть все.
Дневной солнечный свет ласково щекотал веки, словно говорил: «Теперь здесь безопасно, можешь просыпаться». В воздухе витал знакомый с детства запах хлорки и лекарств, а вокруг царила долгожданная, умиротворенная тишина.
Глаза, будто налитые свинцом, с трудом поддались, приоткрыв шторы реальности. В них ворвался яркий свет, сопровождаемый резкой, но быстро отступившей болью. Я огляделась. Помещение вокруг было выкрашено в пастельные тона, слишком бледное и от этого тоскливое. На окне — раздвинутые настежь жалюзи, холодильник, кресло, тумбочка.
«Больничная палата», — тут же догадалась я.
Тело, казавшееся чужим, понемногу обретало отзывчивость. Чья-то тёплая и надёжная рука бережно держала мою. И я увидела его. Красивого, любимого, родного… Сердце застучало, забилось чаще, узнало того, кто был дорог, кто был рядом.
Слова давались с трудом, язык отказывался слушаться, но сердце знало суть.
— Кир… — шепотом вырвалось имя.
— Ди… — повторил он. Мимолетное дежавю коснулось памяти, на этот раз без тревоги и страха.
Слова застряли в воздухе, и это было неважно. Они были не нужны, не сейчас. Я прочла всё в его ласковом взгляде. Он поднес мою руку к губам, и его прикосновение заставило моё сердце почувствовать вкус счастья.
— Всё хорошо… Всё будет хорошо. Я здесь, — сказал он.
Я верила ему. Кивнула в ответ.
Первым в палату вошёл отец. С беспокойством в глазах он в три размашистых шага оказался у кровати, остановился, всмотрелся и широко улыбнулся. Я не привыкла видеть его таким… человечным, живым. В моей памяти он оставался бесстрастным хирургом, борющимся за очередную жизнь.