Командир 2-го огневого взвода возвращался в обычное состояние духа:
— Вот... каюсь в слабости... Не раз уже зарекался... Натура у всех сродни... попустил, не пресек вовремя, так он и норовит срезать угол... без всякого умысла. Так и рождается лень... неряшество входит в привычку... Вы спросите, кто виноват? Тот, кто учит людей порядку... Я знал недостаток сержанта, сегодня повторилось то же, что было и в прошлый раз, когда проверял лейтенант Величко.— Командир 2-го огневого взвода стал вспоминать неприятности, которые принесла ему однажды излишняя беспечность — качество, недопустимое для артиллерийского командира.
Справа, позади буссоли, кусты — ольха, две-три остроконечные пирамиды можжевельника, орешник. Слева —рожь, высокая, густая, едва колышется под дуновением ветерка. Окинув взглядом поле впереди орудий, Гаранин решил перейти от слов к делу.
— Товарищ лейтенант, неизвестно когда придут телефонисты. Время перерыва истекло. Разрешите приступить к занятиям? — и крикнул звонко:
— Внимание... огневые взводы... по местам! Орудийные расчеты гурьбой бегут к орудиям. Командир 2-го огневого взвода находил, что дистанции между отдельными лицами неприемлемы с точки зрения истинной дисциплины.
Люди поворачивают обратно и через минуту снова к орудиям. Гаранин недоволен и вдруг, сорвавшись с места, бежит вместе с орудийными номерами, придерживая ножны. Опередил всех и долго водит расчеты по замкнутому кругу от орудия в укрытие и обратно. Сержанты держатся рядом с Гараниным, но разрывы увеличивались. Отстающих становилось все больше.
— Ну, ну... поднажми... не отставать! — кричал, оглядываясь, Гаранин.— Шире... шире шаг! Следите за дыханием!
Бег туда-сюда продолжался. Обычное дело на огневых позициях.
***
В училище командиры взводов и преподаватели гоняли курсантов по часу и более. И не налегке, а с полной выкладкой — карабин, скатка, противогаз. В укрытие должны все лечь одновременно, а затем подняться и бежать, соблюдая равнение.
А зимой?.. Форма одежды на полевых занятиях — куцая венгерка с тонкой прослойкой ваты, стоячий воротник, брюки — и никакого зимнего белья. Температура — за минус 30. Сыпучий снег по колени, метет поземка. Впереди строя — лейтенант Патаман, командир 3-го взвода 1-й батареи. Хромовые сапоги, шинель, обтянувшая плечи, снаряжение. Одежда у лейтенанта с иголочки, подогнана с величайшей тщательностью. Красиво со стороны... но на морозе!
Посиневшими губами лейтенант говорит что-то, время от времени глядя в раскрытую планшетку, которую держит, вытянув перед собой. Там — конспект. И не шелохнется, не поведет рукой. Нам — в строю — позволено опускать отворот шлема, застегнутого ниже подбородка на оголенной шее, шевелить пальцами — и ничего больше. Грудь развернута, равнение в шеренгах, каблуки сомкнуты, носки врозь, драгунская винтовка у ноги.
Лейтенанту Патаману воинский порядок представлялся в каждом конкретном случае как явление совершенно реальное. Холод, стужа невыносимая? Да! Жесткий морозный воздух обжигал легкие, конечности немели, не повиновались губы, и шинель оледенело обжимала плечи. Но курсантам не легче. Тот, во второй шеренге, уставился, как истукан, мутными глазами в пространство, того и гляди рухнет в снег. А другие? Совсем окоченели. Ветер бросал в лицо колючие снежинки... но разве это предел испытаниям, уготовленным будущему командиру?