— Нет... ничего особенного... Командир батареи уточняет пристрелку вчерашних целей. Я разбудил вас потому, что политруку и вам приказано прибыть на НП.
Я шел по телефонной линии в сторону села Сорокошичи. Несмотря на поздний час, жители, напуганные «юнкерсами» и стрельбой, не решались оставлять дома. В деревне было так же безлюдно, как и в лесу.
Савченко говорил:
— Скоро сюда подтянутся обозы, кухни, минометы... пехота начнет рыть траншеи, рубить деревья, жечь костры... сядет в оборону. Жителей выселят, да многие и сами убегут. Пехота... неприятная соседка.
Мне почему-то казалось, что недолго придется стоять на здешних позициях. В районе Сорокошичей кроме нас нет никого. Если пехота не появится завтра, TQ это значит, что она ушла в другом направлении. Наши позиции — временные.
— Ну, для временных не обязательно рыть окопы двухметровой глубины, — Савченко считал, что мы останемся на Днепре. — Природа богатая... река, лес. Начнется оборудование, саперы поставят минные поля, проволочные заграждения... Окопаемся, пристреляемся, не пустим дальше фашистов.
Работы, которые вела 6-я батарея, еще ничего не доказывали. Щели оборудовались каждый раз, начиная с памятного вечера под Малином. Но Днепр, конечно, другое дело.
— Оборудовали, — согласился Савченко, — только теперь уже не то, что было прежде... далеко откатились... будем стоять на Днепре, пока не погоним фашистов обратно. Под Киевом дали отпор…
Да... В районе Киева противник остановлен. Но на других направлениях продолжает продвигаться. Слышал политрук о Гомеле?
— Да... немцы прорвались к Гомелю... это далеко, за болотами...
Из района Гомеля открывался путь на восток, к Брянску, и на юг — к Чернигову. Юшко и Варавин несколько дней назад что-то говорили об этом.
Савченко не стал вдаваться в детали.
— Как ни говорите, фашисты стали осторожней... пообломали им рога... уже не идут напролом, как в начале. Но сильны... немцы... вышколенные и обученные... механизм... да... продвигаться, это верно, еще продвигаются. А уж эти «юнкерсы»... вот летят.
Поблескивая крыльями в лучах солнца, подходили бомбардировщики. Кажется, вчерашняя стая.
— Снова, стервецы, будут бомбить, — Савченко остановился, стараясь разгадать намерения пилотов.
«Юнкерсы» прошли вдоль реки, скрылись с глаз. Стали доноситься глухие разрывы их бомб.
Связной впереди остановился. Завал. Нагромождение деревьев, образовавшееся после разрыва четырех-пяти бомб, растянулось на сотни метров. Телефонная линия огибала завал. Балансируя, Савченко забрался на расщепленный ствол.
— Там река! Пойдемте, вот кабель, справа бугор, кажется, окопы.
Песчаный бугор густо порос серебристо-красными кустами. От подножия к гребню тянется зигзагами траншея. Перед входом караульный. Он узнал политрука и взял оружие «на караул». Мы — на НП.
Варавин улыбался.
— Вы, должно быть, ожидали увидеть песчаный карьер? Ничего подобного... люди взвода управления трудились на совесть... Старший лейтенант Рева заверил командира полка, что командиры, начальники и весь личный состав второго дивизиона проникнуты сознанием величия реки, на берегах которой предстоит сражаться... каждый воин шестой батареи должен знать об этом. Думаю, вы согласны с мнением старших.
Командир батареи приглашал в свою ячейку.
— Вот он, Днепр... оборонительный рубеж... передний край... долго ли он останется условным? Пока не известно... а вот там... видите?.. Заводь... левее... причал на берегу. Впрочем, вам полезно ближе ознакомиться с местностью.
Идите к стереотрубе. Времени... десять минут. Разведчик, планшет!
С помощью схемы я сориентировал стереотрубу. Приближенный линзами, западный берег Днепра переливался дневными красками. На склонах круч, среди густых зарослей, выделялись два домика. Тот, дальний, виден лучше. Ярко-белая стена его являлась точкой, через которую проходила правая граница основного сектора стрельбы 6-й батареи. Влево тянулись к горизонту лесистые бугры, изрезанные оврагами с голыми обрывистыми склонами. У подножия их, сверкая в лучах солнца, величаво катились воды Днепра.
В средней части сектора, ближе к берегу, выделялся острый клин золотистой отмели и небольшой песчаный островок с тремя одинокими соснами. Слева сектор был ограничен изгибом прибрежной дороги, которая терялась дальше среди темно-зеленых зарослей.
— Ну вот, — продолжал Варавин, — здесь будем обороняться... О-хо-хо... Позиционная оборона есть пассивный вид боевых действий, как говаривал старик Клаузевиц. И он был прав... ничего не поделаешь. Но худа без добра не бывает... Наряду с недостатками оборона имеет в данной обстановке неоспоримые преимущества. Нужно изучить местность, прежде чем приступить к выполнению своих задач. Об этом расскажет командир дивизиона на совещании. Начало в двенадцать тридцать. У нас есть еще время... Как дела на ОП? Было бы приятно, если бы личный состав огневых взводов выглядел так же, как вы.
— Благополучно, кажется, товарищ младший лейтенант, — ответил Савченко. — Немного передохнули. Орудийный номер не теряет даром времени. Выдался час... он вздремнул. Забота у него одна. У командира... много, — и он стал рассказывать о политической работе, которая проводилась на ОП.
Орудийные номера 6-й батареи, в большинстве своем, призыва 1939–1940 годов. Около трети — пополнение, пришедшее после Малина, — имеет возраст 27–30 лет. Но эти люди уже пообтерлись немного, хотя и отличаются от наших кадровых воинов.
Во внешнем их облике отложились черты, которые выделяют фронтовика среди всех прочих военнослужащих. Манера поведения, какой-то неуловимый фасон в ношении одежды и своя сноровка в обращении с оружием, имуществом, своя речь и умение схватить на лету суть всякого дела. Наши орудийные номера — крепкие, дружные, дисциплинированные воины. Ихне страшат, как бывало вначале, ни огневые налеты, ни танки, ни «юнкерсы». В течение многих часов они ведут огонь, работают не покладая рук, выносят долгие и утомительные марши. Конечно, им часто выпадают тяжелые дни. Но они — воины, терпеливо и безропотно несут службу, выполняя свои обязанности, свой сыновний долг перед родной страной.
Орудийных номеров объединяли чувства, неведомые прежде, истоки их во фронтовой службе, в единстве помыслов людей, связанных общей участью. Не однажды они смотрели в глаза смерти. Сознание ужаса и неизъяснимого восторга, испытываемое на грани небытия, преображает человека, он отрешается от всего мелочного и низкого. В такие минуты никакой опасности, ничего сдерживающего не существует. Он действовал, не размышляя, готовый жертвовать жизнью во имя службы.
Орудийные номера изведали все, что было вначале. Они знают цену честного слова в будничной солдатской жизни и немало других истин, которые навсегда остались бы тайной, если бы судьба не свела их в расчете 107-миллиметрового орудия.
Но, при всем том, они — люди с присущими им недостатками. Конечно, их стало меньше. Но они есть. И проскальзывали то в одном, то в другом случае. Говорят ведь, что наши пороки не что иное, как негативное выражение наших добродетелей.
Как и в других батареях, наши люди иногда позволяют себе вольности в обращении с мирными жителями. Имеют место недоразумения с пехотой. Случалось, грешили и против службы, хотя тут речь шла о проступках отдельных лиц. Но нарушения дисциплины такого рода сглаживались добросовестной службой большинства. И, разумеется, частные эпизоды не вызывали перебоев в действиях отлаженного, здорового механизма огневых взводов.
Листая потрепанный блокнот, Савченко говорил о дисциплине и о том, что делалось в огневых взводах для ее поддержания. Упомянул случай с Орловым.
Командир батареи имел свои суждения. Когда замполит умолк, он сказал:
— Подобных вещей за командиром первого орудия как будто не замечалось... Орлов... добросовестный парень! Я знаю, вы помогали ему... Если же с ним стряслось что-то, не отталкивайте, нужно подправить его для завтрашней службы... И потом бомбежка... такое дело... но воинский порядок всегда должен стоять на первом месте. Нарушения дисциплины необходимо пресекать самыми решительными мерами всегда и повсюду... Это не значит... рубить сплеча... старайтесь учитывать обстоятельства момента, прежнее поведение человека. Помните, что сказано в наших уставах? Эх, молоды вы... ну, об этом еще поговорим... а сейчас время идти, — Варавин взглянул на часы.