— Другого ничего нет, — примирительно заговорил другой, знакомый Григорьев. Как и полагается близнецам, они похожи друг на друга. — Встречу дня рождения нельзя откладывать... Старшина справлялся... налил фельдшеру, тот говорит... можно...
Васильев разделял мнение политрука. Спирт имел резкий, неприятный запах. Подошел Политов.
— Поделом мне, — он передал разговор с командиром батареи. — Виноват... сплоховал.
— Да... печально, когда так глупо погибает человек. Смотреть нужно, а сокрушаться... что ж... — начал Савченко.
— Вы, товарищ политрук, не возражаете, если я приглашу старшину? — спросил один из именинников, освобождая место Политову.
Старшина авторитетно заявил:
— Денатурат? Лучше чистого, ей-ей... и на другой день еще под хмельком.
Первый Григорьев налил кружку, и старшина осушил ее за здоровье лейтенантов.
Факел освещал мутным желтым светом стол и лица сидевших вокруг. Жужжат комары. Мы пили обжигающую противную жидкость. Лейтенант Григорьев вынул из планшетки какую-то бумагу.
— Листовка, — он положил на стол. — Орудийные расчеты целый час очищали позиции от этого мусора.
В свете фонаря различаются жирные черные строки. Немецкие листовки на русском языке, разбрасывали «юнкерсы» на переднем крае. Грубые антисемитские лозунги, вперемешку с наивными посулами, призывали сдаваться в плен. Содержание листовок так же как и их стиль производили отталкивающее впечатление. Мало кто внимал немецкой пропаганде. Правда, ходили слухи, будто у некоторых погибших пехотинцев находили листовки. В 6-й батарее подобных случаев не было.
Рядовому составу хранение листовок запрещалось. За этим обязаны следить политработники и командиры.
Лейтенант прочел, под общий смех рифмованные ругательства.
— Какой несусветный вздор! Как будто немцы имеют дело с людьми, только и мечтающими о сдаче в плен... Зря бумагу изводят.
— Подожги... погрей комаров, — предложил другой Григорьев, листавший блокнот с моими записями на ящике. — Цифры гораздо интересней. Посмотрите... под Сарнами мы вели огонь при буссоли сорок пять ноль, под Новоградом-Волынским... тридцать ноль, под Черниговом... ноль ноль. А сейчас — пятнадцать ноль... строго на восток.
— Да... во все стороны... запад и юг, север и восток... это доказательство возросшей стойкости наших воинов, — говорил Савченко, не принимавший участия в выпивке. — Помните в первые дни листовки под Малиной? Немцы твердили... оборона сломлена, Красная Армия разбита и не способна задержать победное шествие немецких войск... Москва падет со дня на день... под Малин русские стянули чуть ли не всю свою артиллерию. Сопротивление, дескать, бессмысленно. В общем, желания выдавались за действительность... А как они обращаются с мирными жителями? Поносят политруков, восхваляют «свободу», которую якобы несут немецкие войска... Вот символ фашистской свободы, — Савченко указал в сторону города. — Не нужно воображения, чтобы представить «счастливую жизнь», которая ждет население на территории, захваченной немцами.
— Да... а на плацдарме они чувствуют себя крепко, — произнес первый Григорьев. — Младший лейтенант Устимович говорил... оборудуют траншеи... ставят минные поля.
— Ничего удивительного... на южном берегу Десны решается судьба разрушенного Чернигова. Если наше командование подбросит больше пехоты и несколько артиллерийских полков, фрицы вряд ли усидят в своих норах.
Второй Григорьев поднялся.
— Спасибо за угощение... мне нужно идти, подменить старшего на батарее.
Григорьев ушел. Заговорили о положении в городе. Савченко стал спрашивать о 10-м СП, который оборонял северную окраину.
— Я, кажется, еще не опоздал? — несколько смущаясь, спросил Иванюк, выступив из темноты.
— Нет... — ответил Савченко. — Вы пьете эту жидкость? Хватит и на вашу долю.
— А вы, товарищ политрук? Я не охотник до сивухи, но... неловко... день рождения... командир батареи разрешил, — проговорил Иванюк.
Новый гость среднего роста, с выправкой старого служаки. Поглядывал на факел, застенчиво улыбался, будто извиняясь за освещение, комаров вокруг, и за выпивку, которая вызывает неодобрение замполита.
— Ну, братцы, завтра наступаем, — объявил Иванюк. — Передали с НП... у орудий три боекомплекта. Подошел еще полк стопятидесятидвухмиллиметровых гаубиц. Слышите гул на дороге в Подгорное? Устимович сказал, шестая батарея в Брусилове подожгла колонну.
— Девять машин, — уточнил Савченко. — Четвертая батарея отстает.
— Ну, ну... — возразил Григорьев, — если вы согласны считать и те, что у Роища, на той стороне, четвертая впереди...
— Да, дело принимает серьезный оборот. Приказано держаться до последнего, не сдавать город ни при каких условиях, — заговорил Иванюк. — Количество артиллерийских частей увеличивается, за нами, кажется, дело не станет. Мало пехоты... Поредели части сорок пятой дивизии. Командир батареи говорил... в батальонах... по сотне человек. И еще этот плацдарм!
— Странно... чем больше редеют ряды, тем строже приказы, — начал Васильев. — Наш полк отозвали, подразделения шестьдесят второй стрелковой дивизии тоже направляются к плацдарму... Кто остался на той стороне?
— Обороняться еще куда ни шло... а вот наступать... трудно. Десантники и пехота... пять-шесть батальонов и восемь дивизионов против целой немецкой дивизии и «юнкерсов»... — продолжал Иванюк.
— В пессимизм впадаете... хотите прослыть нытиками? — заговорил вдруг Григорьев. — Вы кто, пугливые ребята или командиры из двести тридцать первого корпусного артиллерийского полка? Мы сдерживали врага в течение трех месяцев от Буга до Десны... А на реке Стоход? Вели огонь под Ковелём и Новоградом-Волынским, у Малина и Бородянки, у Барановки и Недашек... действовали вместе с пехотой и без нее... один на один с автоматчиками, танками и «юнкерсами»... Но что значит все это в сравнении с первым днем войны? Сознаюсь, было страшно... боялся умереть... преследовала мысль о человеке, о его ничтожестве... могущество смерти неизмеримо выше его воли... Человек слаб и уязвим, но до той поры, пока не преодолеет страх, не отрешится от чувств... во имя тех, кто слабее его, кто нуждается в поддержке... пока не отрекся от всего, чем прельщает мирная жизнь... сон, отдых, пища... Я не пророк, но вы видите... наступают новые напасти... нельзя хныкать... Я благодарю судьбу и наших командиров... своей отвагой и верой в победу они пробудили в наших сердцах стремление сражаться, как повелевает долг... — Григорьев встал. — За успех нашего наступления! Все поднялись.
— О! Это другое дело! — отозвался Савченко. — Теперь вижу, четвертая батарея не лыком шита... Но со всем согласиться нельзя... разделяю ваш тост. Налейте, пожелаем удачи пехоте... ваше здоровье, товарищ лейтенант.
Все стали говорить о завтрашнем наступлении. Бодрый тон, вызванный речью Григорьева, уступил место сомнению.
— Братцы, там... на северных подступах, сорок пятая, шестьдесят вторая, восемьдесят седьмая, сто тридцать пятая СД... и артиллерии столько... а тут? — говорил Васильев.
— Северные подступы, собственно, термин вчерашний. Немцы уже вышли на окраину Чернигова.
— Да... — подтвердил Иванюк, — положение нелегкое...
— Ну... ну... — заговорил Григорьев, — на угрожаемые участки командование направляет подкрепления.
— Товарищи командиры, мне пора уходить, — поднялся Савченко, — и вам засиживаться нечего. До свиданья, товарищ лейтенант. Желаю вам и брату вашему успехов.
Разговор снова вернулся к плацдарму. Григорьев, Васильев, Иваиюк, — все были согласны в оценке обстановки.
— Что день грядущий мне готовит... — декламировал Васильев. — Давайте стремянную... успех наступления за Чернигов.
Ужин закончился. Иваиюк и Григорьев ушли. Вслед за ними отправился к охранению Васильев.
Наступило ясное безветренное утро. Сквозь отверстие в палатке синеет небо. Мою одежду покрыла роса. Стебли сена впились в щеку. Во рту пересохло.