— ...Что с вашими... орудиями? — спросил хриплым голосом полковник.
Я из 6-й батареи 231-го КАП. Имею два исправных орудия и три выстрела — шрапнели. Горючего нет.
— ...Уходите на Пирятин, — полковник выругался.
Пирятин занят. Нарастающий гул двигателей не позволил докончить фразу. Переходили в пике «мессершмитты». Заклубилась пыль, стучали очереди. Между полковником в мной оказались три-четыре старших командира.
Кто-то звал меня. Химинструктор! Связной ранен, что делать?
Я пытался пробиться к полковнику. Много людей, отстреливаясь, отходили к зарослям в болоте. Полковник обратился к командирам и потребовал их остановить.
Танки поминутно останавливались, то один, то другой. Полковника со всех сторон обступили люди.
Мощная волна подняла неулегшуюся пыль ж больно ударила в лицо. Выстрелы сотрясают воздух. 122-миллиметровая пушечная батарея! Я оглянулся. Крайнее орудие находилось в 150 метрах. Выстрелы следовали один за другим.
Ближний танк остановился, что-то мелькнуло в пыли. Башня, сорванная ударом, воткнулась стволом в землю, преградив путь. Три танка пылали рядом.
Замешательство, вызванное стрельбой пушечной батареи, длилось недолго. Танки возобновили огонь. Выли мины. Свистели на все лады осколки, пули.
122-миллиметровые орудия произвели еще несколько выстрелов и начали сниматься. Я не мог приблизиться к полковнику. Просвистела длинная очередь. Автоматчики проникли в хутор.
Полковник повернулся. Что делать огневым взводам 6-й батареи? Я доложил, что в Пирятине танки.
— ...Людей сюда, — полковник бросился к людям, которые тщетно пытались остановить пришедшую в расстройство цепь.
Меня поражало неправдоподобие происходящего. Сотни, тысячи людей, будто потеряв рассудок, бегут в поле, где нет никаких укрытий. Наконец, они приостановились. Залегли, кажется, начали стрелять.
Полковник сказал: «Людей сюда». Что же делать? Старший на батарее несет ответственность за вверенных ему людей и орудия... Да... но на данный момент в Запорожской Круче карабины орудийных номеров окажутся, может быть, более к месту, нежели там, где я их оставил.
Я должен дать отчет в моих поступках моим непосредственным начальникам. Но я не знал ни должностей, ни фамилий, ни намерений ни одного из лиц, чьи приказания выполнял последние часы... Я обязан повиноваться. А последствия? Не стоит думать об этом!
Последние защитники
И все же место старшего на батарее в огневых взводах. Нужно возвращаться, прошло столько времени. Что ждет меня на ОП?
Солнце касалось горизонта. Широкая тень бугра закрыла тропу, тянулась к болоту. Прохладно, не стесняет дыхание удушливо-горячий дым разрывов.
Позади выли и рвались снаряды. Похоже, немецкая артиллерия усилила обстрел хутора. Снялась ли 122-мм батарея?.. Не из нашего ли, 2-го дивизиона?
Тропа под обрывом вела в глубь болотных зарослей. Я повернул в поле. Молотилка... Дым горящего танка полз к хатам. Где же второй подбитый танк?
— Товарищ лейтенант... там... глядите, — химинструктор замедлил шаг.
В гуще толпы, которая бежала мимо хат, рвались снаряды. В огородах пусто, я не видел на ОП 2-го орудия. Просвистела в вышине пуля. Навстречу со стороны молотилки бежали люди, пять, семь, десять... Оборачиваются, стреляют. А этот машет... неужели Васильев?.. Дорошенко, орудийные номера...
Что это значит? Люди бегут... а орудия? Под обрывом столб дыма.
— Все кончено, — Васильев возбужден до крайности, в одной руке пистолет, в другой — обойма.
Лейтенант Васильев имел скверную привычку — говорить иногда загадками. Еще хуже то, что случалось это в самые неподходящие моменты. Васильев ушел с позиции? Кто разрешил? А орудия?
Васильев продолжал твердить: «Все кончено». Маловразумительный этот язык вывел меня из терпения. Что произошло? Я вынужден был призвать Васильева к порядку. Он обязан отвечать, как полагается!
— ...атаковали танки... шрапнель израсходована... тягачи горят... убитые, раненые... Я отвел людей... Орлов остался позади.
Меня охватило отчаяние, не хотелось верить. Как же теперь? Обратно! Первый день войны... вначале горели танки... потом — тягачи. Непостижима судьба!
Со стороны Пирятина летят, рикошетируя, нервущиеся бронебойные снаряды. Васильев стал собирать людей. 12 человек... И это все?
— Нет... — Васильев ткнул пистолетом в сторону болота. — Девять раненых... и там не знаю, сколько уцелело...
Васильев повернул людей, и под прикрытием бугра все двинулись на Запорожскую Кручу. Тропа за поворотом вы-шла из зоны мертвого пространства. Стала видна молотилка. Поодаль танк стрелял вдоль обрыва. Позади бежали три-пять человек.
Поле, стог соломы. Показались крыши хуторских домов. Со стороны Пирятина летят танковые снаряды, с противоположной стороны — мины, пулеметные очереди.
Огневые взводы пришли в замешательство, залегли. Два человека ранены. Часть людей бросилась назад к обрыву.
Танки уже вышли на окраину хутора Запорожская Круча. Оборонявшиеся оттеснены к востоку. Они держались в северной части хутора и в поле, где продолжали гореть подбитые танки.
Васильев стал возвращать людей. Со мной находился Смолин, три-четыре орудийных номера, подоспел Дорошенко.
Налетели «мессершмитты». Две пары. Те, кто оборонялся у горевших танков, начали отходить. Среди хуторских хат, в огородах, рвались мины. Перебегали люди. Кажется, фигура полковника.
Огневым взводам осталось преодолеть три сотни метров. Навстречу пулеметные очереди, двигаться невозможно.
— Товарищ лейтенант, немцы! — крикнул Дорошенко.
С запада к хутору приближаются немецкие пехотинцы. «Огонь!» Орудийные номера начали стрелять. Послышался лязг гусениц. Во дворе танк. Расстояние не более трехсот шагов. Если не отсечь пехотинцев, они пробьются к танку.
— Туда! — указал полковник. — К болоту всем! Быстрее!
Взвыли снаряды. Строение, стоявшее во дворе, всколыхнулось и рухнуло. Грохотали разрывы. Позади я увидел Васильева. Следом бежали шесть человек.
— Отходить!
Собралось 8–10 человек... А остальные?
— Еще не подошли.
Снаряды рвались на всем пространстве от хутора до болота. За хатами урчали танки. Все, кто был поблизости, стреляли вдоль улицы.
Большая группа — около ста человек — поспешно отходила к зарослям, кажется, те, кто оборонял хутор Запорожская Круча.
Под изгородью Дорошенко, Смолин, два-три орудийные номера продолжали стрелять. Васильев удалялся. Когда подойдут остальные? Еще немного, и путь будет отрезав. Нужно возвращаться назад.
Я бежал вдоль обрыва. Двести, триста, пятьсот шагов. Встретил Орлова. «Живее, всем бегом!» Пять раненых совершенно не могли двигаться. Их тащили на плащ-палатках. Кричат истошно, требуют пить, видно, не сознавали, что происходит на белом свете, и почему их, терзаемых болью, безжалостно волокут куда-то.
— ...Что делать? — остановился Орлов. — Может, в хатах, там, в конце... жители...
Когда я шел с капитаном, видел строения, обнесенные изгородью. Заняли их немцы? Подходящее место для раненых. Жители, несомненно, оказали бы им помощь.
Незатихавшая стрельба и стоны подстегивали орудийных номеров, и они, не переводя дух, тащили к сараям своих неспособных двигаться товарищей. Тропа вела дальше к сараям на отшибе. Орлов взмахнул рукой — путь свободен — и побежал, не оглядываясь. В конце тропы он убавил шаг, опустился и пополз. На бугре поспешно отходили люди, вытесненные из хутора. В огородах три танка развернулись, уступом один за другим вели огонь.
Раненые, будто предчувствуя перемену, притихли. Еще не всех перенесли. Орлов привел старушку. Следом подошли три женщины и стали, опустив руки. Подвинулись ближе, с плачем и причитаниями начали укладывать раненых.
Всего девять человек. Два скончались по пути к сараям. Три или четыре не приходили в сознание. Горестные минуты!
Выжил ли кто-нибудь из них? Живы ли женщины, пришедшие по зову Орлова? Не знаю... В сердцах крестьянок, и в самозабвенном стремлении отдать доброту своих душ страждущему воину и заключается вся исцеляющая сила медицины на поле боя.