Зотин слушал нехотя, машинально сжимая рукоять висевшего на шее автомата.
— Держите оружие! — отстранив ствол, крикнул Кузнецов. — Полагается ствол вверх, это вам не ложка!
К черту разговоры и парабеллум. Медлить больше нельзя. Всякую минуту подойдет мотоцикл, машина или танки 10-го мотопехотного полка. Тогда придется худо!
Выступаем сейчас же! Но тут всплыла еще куча вопросов. Продовольствие, которое должен нести Андреев, оказалось для одних плеч слишком тяжелым. Пришлось распределять по вещмешкам. Громоздок, неудобен вьюк Кузнецова. Этот хлам, по-моему, следовало выбросить. Но Кузнецов возражал. Уладилось, наконец, и это.
Мы шли беглым шагом, поднимаясь по склону. Расстояние от «опеля» увеличивалось.
— Что же, по-вашему, платочком махать?.. Нет у нас сигнальных флажков, — говорил Кузнецов Зотину. — На фронте так не делают... Вы, тыловики, должны привыкать... а то сказал... «как куропаток». Охотник, что ли?
— Причем здесь флажки? — Зотин раздражен. — Дело в телах человеческих... Когда начали стрелять по машине, защищался только офицер... Те растерялись, а мой... о, черт побери... заслонил лицо руками... жалкие перетрусившие люди... несколько выстрелов... и восемь трупов. Удручает простота... Вы не чувствуете... Это непостижимо...
— Оставим этот разговор до лучших времен, — предложил Кузнецов. — Наши шансы были не многим лучше...
Одним словом, на войне как на войне, — он взмахнул свободной рукой в сторону тригопупкта и закончил: — Может, и нас ждет такая участь... как знать?
— Если даже опустить соображения долга, то и тогда дело выглядит не так уж скверно... Мы стреляли по необходимости, вынужденные обстоятельствами, — вступил в разговор Меликов, — можно сослаться на Ницше, Шопенгауэра, да и на сегодняшних столпов нацистской философии... Произвол и стремление приобщить «железом и кровью» покоренных к понятию порядка и справедливости ...вот немногое из того, что происходит на занятых оккупантами территориях... И они объясняют это законами борьбы за существование.
— Вот именно, — поддержал Кузнецов, — борьба за существование! В нашем положении не приходится быть разборчивым... Так что вы, Зотин, бросьте... не терзайтесь... Приобрел автомат, палатку... и благодари бога... есть консервы... и еще кое-что здесь, у меня за спиной.
Борьба за существование... Это наводило на грустные мысли. Мы, кажется, не соблюдаем правил... Зачем столько времени торчать возле «опеля»? Мы вели себя опрометчиво и глупо... как, впрочем, и сейчас... Бредем все гурьбой. А философия? Нигде ни единого кустика. Голый, со всех сторон открытый косогор, подбитая машина, восемь трупов... мотоцикл... И они толкуют о «борьбе за существование»! Прежде всего — прекратить разговоры... Затем — ускорить шаг... рысью, пока «опель» вместе с тригопунктом не скроются с глаз. Я доведу их до ближайшего укрытия, нужно назначить старшего, согласовать намерения. Осмотреть оружие, взять на изготовку. Немедленно разобраться попарно, установить круговое наблюдение, набрать дистанцию.
Спустя пять минут выяснилось, что Кузнецов не в состоянии вести на ходу наблюдение. Мешал вьюк. Выбросить сейчас же!
— Ну нет... необходимые всем вещи... уверяю... столько нес... не брошу, — ответил Кузнецов.
— Что там у вас? — спросил Меликов.
— Одежда... новая, — ответил Кузнецов.
— Выбросить легче... чем найти, — поддержал Меликов.
Кузнецов замыкающий в трехстах шагах позади. Убеждать его? Требовать? Мне нужно покинуть свое место и вернуться назад.
Припускавший дождь положил конец разногласиям. Стога соломы, маячившие справа, и «опель» с тригопунктом исчезли, скрытые мутной серой пеленой. С форсированного шага можно перейти на обычный.
На все четыре стороны
Плоская лощина тянется с востока на запад. В восточной части течет небольшой родничок. Яркая густая трава замедляла течение, вода журчала тихо, переливаясь и шевеля стеблями растений.
— Сюда... тут можно остановиться! — звал, спускаясь по склону, Медиков.
Дистанция уменьшилась. Кузнецов отстал.
— Есть хочется... У меня в вещмешке португальские шпроты и сардины, — сказал Андреев и вынул из кармана небольшую яркую банку.
— У кого галеты?.. Давайте отдохнем...
Зотин ощупал мешок и стал вытаскивать оттуда галеты — засушенные кусочки печеного теста, величиной с орех. Подошел Кузнецов.
— Собираетесь есть... вот хорошо! — он доволен. Остановиться в низине? А наблюдение? Никто не хотел слушать мои доводы. Андреев стал раздавать консервы.
Ну что ж... Я обещал довести их до привала. Подступы со всех сторон закрыты. Опасно. Неужели нельзя подняться наверх, в копны за лощиной?
Кузнецов, Меликов недовольно ворчат. Все двинулись дальше. Не затихает мелкий дождь. Мы шли по склону лощины, жевали твердые солено-сладкие галеты с тмином и еще какими-то пряностями. Ползут тучи, касаясь самой земли.
На склоне, за родником, копна. Андреев помог Кузнецову снять вьюк. Зотин тащил охапку сена. Рядом Меликов. Андреев вскрывал консервные банки и передавал каждому. Начали есть.
Я сориентировал карту. На севере, примерно в километре, маячил полуразрушенный стог соломы, напоминавший верблюда. Время от времени доносится гул двигателей. Там — грейдерная дорога из Сенчи на Лохвицу. Указывала надпись на срезе карты. Правее «верблюда», кажется, видны телеграфные столбы, небольшой участок дороги. Далеко?.. Трудно сказать, дождь, дымка. Даже «верблюд» по временам расплывался и пропадал во мгле.
В западном направлении лощина постепенно углублялась, там лежало большое село Гапоновка. Севернее ее — Веславы.
— Смотрите! — Андреев указал в направлении «верблюда».
На Сенчу двигалась колонна — танки, броневики, машины.
Северную окраину Сенчи обозначали вершины деревьев. Голова колонны скрылась. Прошло некоторое время. Послышались орудийные выстрелы, пулеметные очереди. Дождь стал усиливаться.
— Отлегло от сердца, — прервал молчание Кузнецов, — хорошо, убрались оттуда...
— Там врач... раненые. Но что я мог сделать? Она колебалась. Участь пленника и долг врача. Нет выбора.
* * *
Рассказы и кинофильмы, посвященные фронтовой медицине, отводят ей важную роль в обеспечении боевой деятельности войск. Врачи и сестры изображаются в командирских знаках различия с портупеями на фоне бинтов, как люди, внесшие в дело победы более значительный вклад, нежели фронтовой воин. Сколько внимания и забот уделялось раненым? К их услугам в каждом полку — санитарная рота, медсанбаты, госпитали, санитарные летучки, поезда. Служители медицины с умопомрачающей самоотверженностью, и даже более, приносили в жертву сон и отдых, а случалось, и жизнь во имя лечения воинов. Зависть берет, очень приятно быть раненым...
Организация медицинской службы на поле боя имеет большое значение. Но... сколько мог перетащить раненых санинструктор, если учесть, что пункт первой медицинской помощи находился на некотором удалении? Реальная, но нисколько не гарантированная, возможность транспортировки раненых существует только в двух видах боя — наступлении и обороне. И потом, необходимо представлять себе работу санинструктора — тащить по-пластунски на собственной спине раненого в зоне интенсивного обстрела всего оружия пехоты и артиллерии. Однако суть дела не в километрах, а в том, что расстояние между полем боя и санбатом — «дистанция огромного размера» и измеряется она нелинейными величинами.
Многие станут возражать, ссылаться на наставления. Я хорошо знаю наставления и не хуже — то, что творилось на поле боя. Но оставим вопрос о дистанции и погонах врачей на потом и обратимся к тактике войск. Широко применялись еще две разновидности боевых действий: отступление и борьба в окружении. Кто оказывал помощь раненым на линии соприкосновения сторон по пути от Бреста до рубежа Подольск — Клин, от предгорий Карпат до Кавказа? Усилия командиров всех без исключения инстанций сосредоточены на том, как управлять оставшимися в строю людьми. А окружения таких масштабов, как в районе Вязьмы и Киева, и всех прочих масштабов в первый и последующие периоды войны? Ведь потери ранеными исчислялись сотнями тысяч. И всякие преувеличения в организации фронтовой медицины умаляют величие духа воина, жертвовавшего кровью и жизнью в условиях, когда не было никаких надежд на медицинскую помощь.