А ведь оба они — и Меликов и Андреев — нравы. По-своему прав и Зотин. Столкновение на свекловичном поле — «не война»... Я шел с закрытыми глазами... Продолжать так дальше — значит, подвергать риску моих товарищей, с их точки зрения, неоправданному. Мог бы я признать за кем-то другим право на это, если бы находился на месте Андреева и Меликова? Если бы с этим кем-то произошло то же, что со мной? Мог бы я полагаться на командира и повиноваться, когда он утратил способность воспринимать происходящее? Глаза слезятся, ломит челюсть, я не могу повернуть головы. Настаивая, я допускал ошибку, граничащую со злоупотреблением. Они храбрые парни, и принуждать их несправедливо.
Я сказал им об этом. Наше оружие — с нами. Мы умеем стрелять. С наступлением темноты войдем в хату. Нас ждет отдых в сухом и теплом углу.
— А... в хату, так в хату, — махнул рукой Зотин. — Действительно, сейчас мало шансов выйти к реке... переплыть ее... еще меньше.
Меликов с Андреевым вернулись на бугор. Дождь слабел. В селе время от времени слышался лай собак. Мы попеременно отдыхали, опустясь на корточки под деревом. Наступали сумерки.
— Ну, можно идти? — спрашивал старшина Андреев. — Бабка печь растопила... гляди, дым валит.
Он направился к Меликову, и оба побрели к хате. Их встретил дед. Меликов задержался перед забором, повернул к месту, где бабуся передавала мне еду. Андреев проследовал в хату. Спустя десять минут он вышел и, обогнув поляну, зашагал вдоль забора.
— Скверно... крайний дом... — произнес Зотин, глядя на подходившего Андреева.
Да, мне тоже пришло в голову — отдельный дом. Артиллеристу хорошо известно, что это значит. Отдельный дом привлекает внимание, виден со всех наблюдательных пунктов, от стен его производятся измерения. Отдельный дом — ориентир либо цель. Пехота непременно установит на крыше пулемет. Всякий стучит в окна, крайний дом — у людей на глазах.
— Пойдемте... борщ... хлеб вкусный, — Андреев помог Зотину подняться, и они двинулись, расплескивая лужи.
Сумерки сгущались. Моросил дождь, не переставая. Налетавший порывами ветер стряхивал с веток тяжелые капли, и они часто стучали по плащ-палатке.
— Не так уж плохо... темно... тихо... Вот сюда... — слышался голос Андреева. — Порог вы преодолеете сами, — говорил он Зотину, — я останусь караулить.
— Как же борщ? — спросил Зотин.
— Спасибо бабусе, я поел... В случае тревоги буду стучать в окно... три удара.
За углом тихо ворчит собака. Скрипнула дверь. Вышел дед, прикрикнул на собаку.
— Заходите... а тот, еще один? — дед задержался, вглядываясь в темноту.
— Он постоит... на страже, — ответил Зотин. — Дедусь, собачку куда-нибудь... чтобы тише... гости ведь нежданные... не выдаст?
— Я зараз. Проходите...
Запах горячей пищи наполнял помещение. Дверь открыта. Зотин остановился.
— Давайте хотя бы отожмем одежду, — он снял ремень. Гимнастерка сохраняла целость только на плечах да на спине. А кроме того и одежды не осталось. Ткань на брюках до самых голенищ изодрана в клочья.
Мы вошли в горницу. Лампа освещает иконы. Вдоль стены скамья, стол с большой дымящейся миской и ложками, разложенными вокруг. Я забыл о подбородке и сел вместе со всеми.
Бабуся глядела, подперев рукой щеку; другой — поддерживала локоть. Потом вышла, через минуту вернулась.
— Больно? Вода нагрелась, пойдем, промою раны, — она принесла тазик с водой.
Медиков поднял лампу.
— Раны не опасные... распухли от дождя, — бабуся прикладывала крупные продолговатые листья, повязала льняной тканью, — не снимай... заживет... Вот только не знаю, как глаза... нельзя класть листья...
— Бабуся, кожа обожжена, не станет ли хуже? — спросил Зотин. — Раны полагается смазать йодом или спиртом.
— Йода у нас нет, — ответила бабуся, — лечим так и людей, и скотину... ничего, помогает.
Бабуся убрала тазик, вытерла скамью. Медиков вернулся к столу. Я не могу двигать челюстью. Легкий холодок под повязкой сменился болью и жжением.
Вошел старик.
— Ваш товарищ просит, кого-нибудь... — заговорил он. — Дождь затихает, но будет еще... обложной... кончится не скоро...