Она стояла, прислонясь к стволу липы. Упругая девичья грудь отдаляла и вновь приближала ее лицо.
— Хорошо... согласна, но... не сейчас... боюсь представить себя другой... расскажу все... позже, ради бога, идемте... мама волнуется, — она не двигалась с места.
Послышались шаги. «Стой, кто идет?» — раздался голос дозорного. Ю. З. вздрогнула. Никуда никто не шел. Дозорный ответил, что Васильев прошел час назад.
— Заколдованное дерево... отойдем мы, наконец, отсюда или нет? — строго спрашивала Ю. З. и возвращалась под сень липы.
Хуторок притих, но не собирался отойти ко сну. В окнах — то в одном, то в другом — пробивался свет. Жители ожидали утра.
Ю. З. оставила липу и двинулась к дому. Во дворе, кажется, никого не было. Ю. З. открыла дверь. В большом помещении мигала свеча. На лавке сидели старик и две женщины. Одна — старушка, другая — помоложе. Меня усадили за стол.
Подан чай и стаканы. Вошла подруга Ю. З., Васильев. Дед разгладил бороду, щурил глаза.
— Милости прошу отведать, что бог послал...
Девушки молчали. Меня стесняла обстановка в комнате. Хозяева допытывались, далеко ли немцы? Займут ли хутор?
Ни Васильев, ни я не решались говорить правду. Оставлять в заблуждении искренних и простосердечных людей — совестно. Кажется, хозяева понимали наше состояние. Беседа не клеилась.
— А может, товарищи командиры желают чего-нибудь погорячей? — и дед поглядел на женщин. Старая голова, видно, подсказала ему, что мы сыты и единственное, чего хотим, — поскорее выбраться из-за стола.
Васильев поднялся, поблагодарил за угощение. Девушки в нерешительности переглянулись. Васильев щелкнул каблуками.
— Я готов, как обещал, осмотреть ваши укрытия. Пойдемте, — и шагнул к выходу.
Девушки показывали «инженерное» оборудование усадьбы. Вышла и старушка. Под стеной вырыты две глубокие щели, перекрыты фанерой, поодаль вход в погреб, там хранилась часть домашнего имущества и кувшины с молоком.
— На первый случай... достаточно, — рывком выбравшись из щели, резюмировал Васильев, — только не выдержано заложение... близкий разрыв может вызвать обвал стенок... не уходите от укрытий, послышится вой снаряда... бросайтесь на землю немедленно. Передвигаться по-пластунски... лежачий менее уязвим, и пословица говорит... лежачего не бьют.
— Господи... за какие грехи? — взмолилась бабуся. — Да неужто убьет? Невинного? — и начала об антихристе и немцах.
Разговор грозил затянуться. Ю. З. дергала позади шнур моего пистолета. Начали прощаться. Васильев рекомендовал хозяевам на ночь занять укрытия. Девушки вызвались провожать.
В хуторе тишина. По всей округе светят ракеты. Васильев с девушкой скрылись в темноте. Ю. З. куталась в плащ-палатку, вспоминая школу, Чернигов, посещение позиций.
...Снова и снова она уходила от ворот и возвращалась обратно. Луна зашла. Стало совсем темно. Полыхали ракеты. Откуда-то издалека доносились звуки редких пулеметных очередей.
Когда я в десятый раз вернулся, притихшая Ю. З. решительно переступила порог. Я вошел в дом. Ю. З. остановилась. Я повернул к выходу, но она прикрыла дверь и шептала невнятное о развалинах города и страхе.
Всякое представление о времени исчезло, и мир, со всеми своими ракетами и стрельбой, растворился во мгле девичьей комнаты. Очнулся я от ударов, которые доносились снаружи. Стрелки показывали четыре часа.
Ю. З. вздрогнула. В полумраке обрисовывалось ее лицо. Она не понимала ни стука, ни того, что я должен уйти, и, казалось, не имеет сил, чтобы разомкнуть объятия. В доверчивых, широко раскрытых глазах мелькнул проблеск надежды и угас.
За стеной не прекращались нетерпеливые удары.
Ю. З. приободрилась, сказала слова прощания. Взгляд снова теплился радостью. Она приникла, улыбаясь сквозь слезы, заслонила дверь.
— Я приду к колодцу, — и опустила руки.
Горе опоздавшим!
— Сорок минут стучу! Поднял стариков из-за вас, — встретил меня Васильев. — Слишком уж тихо...
Васильев не договорил. Звонко и отрывисто простучала короткая очередь. Совсем рядом, кажется, в огороде. Васильев прибавил шаг.
— Дурак пульнул с перепугу... а может, кто из наших... охрана ближнего НП, — высказал неуверенно предположение Васильев.
На улице — ни души. Только наши шаги отдавались в тишине.