— Нет, это еще Гороховка, — сказала тетка в тулупе, — нам еще кандехать дай Бог! Садись, говорю, в телегу…
Из домов высыпали женщины, торопливо завязывая на головах платки. Они стояли у крылец и заборов и напряженно вглядывались во Владимира Николаевича: чей идет? Они молча смотрели из-под руки и не отводили взгляда, когда Владимир Николаевич неуверенно и тихо говорил: «Здравствуйте…»
Они были все разные, эти женщины, — молодые и старые, городские и деревенские, в серых платках и белых пуховых шапочках, в валенках и в легких летних туфельках, в телогрейках и осенних пальто, накинутых на плечи. Некоторые прижимали к себе притихших детей. И все они молча смотрели в спину Владимира Николаевича, угловато шагавшего вслед телеге в своей длинной нескладной шинели и кирзовых сапогах.
— Здравствуйте, — тихо говорил он, — здравствуйте…
— …Здравствуйте, товарищи, — сказал капитан Шулеко, входя в казарму. — Вот тут у нас новенькие: прошу любить и жаловать. Кто обидит — голову снесу! Они пока в гражданском будут.
Новенькие были немолодые и озорные.
С ними занимался сам капитан Шулеко. Он гонял их по плацу, обучал строевой и ласково ругал матом. Новенькие не обижались. Жили они отдельно и, когда к ним подходили солдаты, замолкали.
— Ну как, трудно вам, братцы? — спрашивал Володька Лебешев.
— Ничего, жить можно, — говорили новенькие.
…Ночью была боевая тревога. Дивизию погрузили в теплушки и повезли на Кавказ. Остановок не было. Другие поезда послушно уступали дорогу.
«Утомленное солнце нежно с морем прощалось», — пел Володька Лебешев. Он никогда не был на море и мечтал искупаться.
«Знаешь, — говорил он Владимиру Николаевичу, — всю жизнь мечтал поехать на Черное море. Я уж и денег накопил — у меня в августе должен был отпуск быть — ан нет! Гитлер помешал, гадюка! Ну, думаю, после войны съезжу. Гляди, как повезло, война еще не кончилась, а я уже на море. А ты говоришь… Я еще в Париж съезжу, посмотрю, как французский пролетариат живет…».
Поезд остановился в степи. Солдат построили и зачитали приказ: «За измену Родине и пособничество врагу жители области будут переселены в другие районы страны… Операция должна быть проведена за два часа… Руководство возлагается на уполномоченных офицеров».
Из вагона вышли новенькие. Они и впрямь были, как новенькие. Подполковники, майоры, капитаны.
— Видал, — восхищенно сказал Володька Лебешев. — Вот это конспирация. Прямо, как в кино.
Рота Владимира Николаевича подошла к темной деревушке, прилепившейся к подножию горы. Подполковник из «новеньких» дал последние указания: солдаты входят в дом, читают приказ и предлагают жителям в течение двух часов собрать все наиболее ценные вещи, которые можно взять с собой. Через два часа все жители должны быть погружены в вагоны, которые отвезут их к месту назначения.
Владимир Николаевич, Володька Лебешев и еще два солдата постучали в крайний дом. Дверь не открывали. Солдаты постучали сильнее. Старческий голос за дверью что-то спросил не по-русски.
— Открывай, открывай, мамаша, свои — крикнул Володька Лебешев.
За дверью зашептались, потом загремели засовы, маленькая старушка испуганно выглянула из-за двери и, увидев солдат с автоматами, что-то крикнула в комнату.
Владимир Николаевич вошел в дверь, солдаты зажгли фонари и осветили некрашеные глиняные стены, маленькое слепое окошко, глиняный пол, старика в белье, за которого спряталась старушка, двух черноглазых детишек, таращивших сонные глаза.
— Они по-русски-то умеют? — спросил оробевший Володька Лебешев.
— Можем, можем, — глухо сказал старик.
Владимир Николаевич достал приказ и извиняющимся голосом прочел его.
— Там хорошо будет, — неожиданно добавил он от себя. — Вы не беспокойтесь, пожалуйста.
Он смотрел на старушку, и его охватывала нестерпимая жалость. Куда она поедет из этой своей мазанки? Он ожидал плача, криков, уговоров…
— Это нас со старухой или всех?.. — спросил старик.
— Всех, — успокаивающе сказал Володька Лебешев, — вы не волнуйтесь, батя, это всех так. Приказ такой вышел…
Солдаты вышли на крыльцо, чиркнули спичками, затянулись.
— Фу ты, елки, — сказал Володька. — А если б мою мать…
— Не болтай! — угрюмо сказал солдат с фонарем. — Предатели они, понял?
— Да это я понял, — угрюмо протянул Володька.
Через два часа по дороге потянулись жители. Солдаты стояли по обочинам и смотрели, как они тащили на себе мешки с вещами, какие-то патефоны, доски, тряпье, заколотых баранов, ревущих детей, зеркала. Человек в очках нес глобус. В степи, сколько хватало глаз, стояли товарные составы. Со всех сторон по дорогам, по степи, по траве шли люди с узлами и без. А вот и старик со старухой, за юбку которой держатся детишки. Они молча бредут мимо Владимира Николаевича.