— До свидания, — тихо говорит Владимир Николаевич.
— До свидания, — говорит старик и горько усмехается..
— Хорошо! — сказал подполковник из «новеньких». — Операция прошла хорошо. Каждый солдат получит десять суток отпуска…
… — Давай, я слезу, — говорит тетка в тулупе. — Вишь, проклятущая, захромала, чтоб ей ни дна ни покрышки. А ты сиди. Сиди, говорю, ноги-то не казенные. Ишь, задумался. Может, спишь?
— Нет, не сплю. Так…
Владимир Николаевич очень устал, ноги его одеревенели и замерзли.
Стало совсем темно.
Деревня вынырнула из-за поворота неожиданно, Владимир Николаевич даже растерялся.
— Во, — сказала тетка в тулупе. — Котлы. Вот ты и дошел, солдатик.
Телега нестерпимо скрипела по снегу, казалось, что кто-то проводит огромной вилкой по тарелке. Скрип и темнота. Избы неясно чернеют на фоне серого в тучах неба. Нигде ни огонька, ни человека.
«Куда идти-то?» — подумал Владимир Николаевич. Его шаги мерно хрустели вслед за телегой, и этот ржавый скрип взрывал тишину деревни. Владимиру Николаевичу показалось, что сейчас все проснутся. Он даже прошел несколько шагов на цыпочках.
— Какая изба-то? — спросила тетка.
— Да я и не знаю толком. Нина мне писала — изба бабы Василисы.
— Это какая ж Василиса? Тихова, что ли?
— Я, право, и не знаю…
— Ну пойдем, кликнем кого…
Лошадка встала, тетка, кряхтя, вылезла из телеги, пошла к ближнему дому. Залаяли собаки. Сперва неуверенно, притявкиваясь, потом все громче, громче и ожесточеннее…
Владимир Николаевич вспомнил: там, на Кавказе, тоже лаяли собаки, скуля и повизгивав, как-то неуверенно, не по-псиному. Собаки всюду лают одинаково…
Тетка постучала кнутом в дверь, кто-то выглянул в окно, тетка зашушукалась в темноте.
Владимир Николаевич вдруг отчетливо представил себе, что сейчас, вот-вот сейчас, он увидит Нину, Наташку, что сейчас, через каких-нибудь несколько минут, он вернется в то довоенное, далекое, о котором и подумать-то страшно, что сейчас он уткнется в Нинино плечо и вдохнет в себя его запах, такой далекий и желанный… И не будет войны, и не будет этих старческих тоскливых глаз и этой черной вереницы людей, бредущих степью к длинным товарным поездам, и не будет лая собак, и ничего не будет…
— Вон там Василисина изба, — сказала тетка. — Спасибо за мыло, служивый. А я в Совет поеду, почту сдам.
Владимир Николаевич подошел к крыльцу. Сердце его так колотилось, что он прижал к груди чемоданчик и только отдувался, как после тяжелого и долгого подъема в гору. Тук-тук…
— Кто там? — испуганно спросили из-за двери.
— Поляковы, Нина и Наташа, здесь живут? — спросил он белыми неживыми губами.
За дверью охнули, загремел скинутый крючок, и Нина молча прижалась к его мокрой, пахнущей табаком и вокзалом шинели.
… — Ну куда собралась-то? — ворчала баба Василиса. — На дворе метет, мороз… Без тебя доберется. Как дитя малое. Вон Наташка и то умнее. Что он, без тебя не доберется?..
Нина укладывала в чемоданчик вещи Владимира Николаевича. Он сидел на скамье в белой казенной рубахе, курил и смотрел на Наташку. Она играла на полу с его фляжкой, ремнем, медалью «За боевые заслуги». Она была какая-то спокойная, серьезная, что ли, и это очень пугало Владимира Николаевича. В первые минуты он жадно рассматривал ребенка, со странным чувством удивления обнаруживал в ней свои черты — нос, глаза, манеру улыбаться, — потом он вынул из чемоданчика шоколад и протянул девочке. Наташка равнодушно посмотрела на коричневую плитку и отложила в сторону. Медаль интересовала ее значительно больше. Нина виновато взглянула на мужа и сказала:
— Ты уж не сердись, Володя, она ведь этого никогда не видела.
Они шли на станцию. Нина осторожно держала Владимира Николаевича под руку и здоровалась с выходящими из домов женщинами.
— Это наши, московские, — шептала она на ухо Владимиру Николаевичу. — А вот у Маруси убили мужа.
Молодая женщина в черном платке увидела Владимира Николаевича и отвернулась. Владимир Николаевич почувствовал себя ужасно виноватым. Вот он, живой и ни разу не раненный, идет рядом со своей женой, а Марусин муж лежит где-то, зарытый в землю, и никогда не увидит свою Марусю.
Нина крепче прижалась к плечу мужа, и они пошли по знакомой дороге на станцию.