– Ни разу.
– Хорошо. Тогда повторяй за мной: "Прости меня…"
– Прости меня… – повторил адъютант.
– …прекрасный мундир…
– …прекрасный мундир…
– …за то, что я…
– …за то, что я…
– …осмелился…
– …осмелился…
– …назвать тебя старым…
– …назвать тебя старым, – повторил, как эхо, адъютант.
– Больше никогда…
– Больше никогда…
– …я этого не скажу…
– …я этого не скажу…
– …и прошу тебя…
– …и прошу тебя…
– …простить мне…
– …простить мне…
– …эти глупые слова.
– …эти глупые слова.
– Прощаю! – отозвался басом мундир Фердинанда.
– Видишь, какой он великодушный? – сказал Фердинанд.
– Невероятно!.. Это невероятно! – пробормотал адъютант. – Вот уж не думал, что мундиры разговаривают.
– Не все, друг мой, не все, – ответил Фердинанд, гордо выпячивая грудь.
Он и сам поразился, когда мундир вдруг заговорил, но был достаточно умён, чтобы скрыть это.
"Когда останусь один на один с мундиром, – подумал Фердинанд, – я с ним потолкую. Наверняка он расскажет мне что-нибудь интересное. Не имею понятия, каким образом он на мне очутился, но вижу, что это не первый встречный мундир. Похоже, что он очень и очень умный".
– Теперь вы поняли, – обратился к адъютанту Фердинанд, – почему я ни за что на свете не желаю расставаться с этим мундиром?
– Да, генерал. Теперь я понял.
– Ни к какому портному мы не поедем, а парад я буду принимать в этом мундире, ясно?
– Так точно, генерал. И нисколько даже неудивительно.
– В воскресенье в десять ноль-ноль мы появимся на трибуне вдвоём: я и мой мундир! – произнёс Фердинанд.
– Слушаюсь, генерал!
– Кругом марш!
Щёлкнув каблуками, адъютант вышел из комнаты, а в коридоре, прикрыв за собой дверь, долго крутил в изумлении головой.
II
– Как это ты на мне очутился? – спросил у мундира Фердинанд, когда они остались одни.
– О, это длинная история, – пробасил в ответ мундир.
– Расскажи хоть в двух словах, – попросил Фердинанд, который обожал слушать истории.
– Сядем где-нибудь, – произнес мундир, – стоя неудобно рассказывать.
– Прошу… – ответил Фердинанд, указывая на большое глубокое кресло. Тебя это кресло устраивает?
– Пожалуй… – отозвался мундир. – Итак, сядем.
И они сели в одну и ту же секунду. Хотя, по правде сказать, на какую-то долю секунды мундир уселся раньше Фердинанда, по той причине, что мундир был снаружи, а Фердинанд внутри.
– Как я на тебе очутился?.. – заговорил мундир, удобно расположившись в кресле. – Насколько я припоминаю, такой именно вопрос задал ты мне в начале нашего разговора…
– Да, – ответил Фердинанд. – Это меня очень интересует.
– То, что я очутился на тебе, а не на ком-нибудь другом, является всего лишь стечением обстоятельств, – сказал мундир. – Просто я случайно напялился на тебя, вот и всё, понятно?
– То есть как "напялился"? – не удержался от вопроса Фердинанд.
– Видишь ли, – заметил мундир, понижая голос, – уже много лет живу я в музее. В музее приходится скучать, и вот, чтоб немного проветриться, я выхожу время от времени в город. Но поскольку я мягкий, гулять сам по себе я не могу, и я ищу всегда попутчика, который меня носит…
– Начинаю догадываться, – протянул Фердинанд.
– Разумеется, я стараюсь напялиться на кого-нибудь посимпатичней. Я думаю, ты знаешь и сам: лучше путешествовать с кем-нибудь симпатичным…
– Ещё бы, – согласился Фердинанд.
– На этот раз я напялился на тебя, ты показался мне симпатичным, и это всё. Кроме того, я очень удачно тебя облегаю, что тоже имеет немалое значение. Иначе говоря, я на тебе красуюсь.
– Я очень рад, – поспешно проговорил Фердинанд, который, как многие из нас, радовался, услышав про себя приятное слово.
– Прошу тебя только об одном: вынь руку из моего кармана, – заметил мундир. – Когда руку держат в кармане, карман оттопыривается, и вид теряется.
– Вынул, вынул, – послушался друга Фердинанд. – Интересует меня ещё одно, мой дорогой мундир…
– Да, да…
– Один ли ты на свете или у тебя есть родственники?
– Мои родственники, дорогой Фердинанд, разбросаны по разным музеям. Мой отец, который погиб много лет назад от нападения этой проклятой моли, тоже был генеральским мундиром…
– А мать? – спросил Фердинанд, чьё любопытство росло.
– Моя мать была платьем одной генеральши.
– А мать жива?
– Жива. Должен тебе сказать, она хорошо сохранилась. В прошлом году её омолодили с помощью операции, и, надо признать, выглядит она сейчас восхитительно.