Олег успел поймать руку своей подруги, сильно сжал ее и отбросил разъяренную девушку на диван.
– Привет, а что это у вас так шумно? – весело спросил тихо вошедший в комнату Серега.
– Простите, ребята. Это Альбина. Она вздумала ревновать. Так глупо! – извинился за глупую ситуацию Олег.
Альбина сидела на диване и плакала. Оказывается, она была пьяна, и всем стало очень неприятно и стыдно за ее поведение. Волшебная атмосфера вечера тут же улетучилась.
– За мной сейчас машина придет, я на улице постою, – собралась Ольга.
– А мы спать пойдем, – встала с кресла Юлька, – там, на втором этаже, гостевые комнаты?
– Да, две комнаты, слева от лестницы. Все в комнатах есть. Простите, ребята, – смущенно сказал Олег.
– Да ладно, забей, старик, – хлопнул по плечу Олега Сергей.
Ольга вышла на холодный воздух. Ее трясло мелкой дрожью. На душе было гадко.
Вскоре подъехал папин водитель. Ольга, ни с кем не прощаясь, быстро села на заднее сиденье автомобиля и попросила сделать теплее печку…
***
Вернулась Ольга поздно, около трех ночи. В кабине у папы горел свет. Ольга тихонечко открыла дверь и застыла с улыбкой на пороге. На коричневом кожаном диване лежал папа, а около него – маленький голубой кулечек. Оля подошла поближе и невольно залюбовалась мирно посапывающим крошечным братишкой.
– Дочка, ты вернулась… А сколько времени? А, через час кормить Ваньку, – Петр Андреевич осторожно привстал с дивана, стараясь не разбудить малыша.
– С мамкой рядом не спит, в кроватке своей не спит. Только у меня на руках. Сейчас отнесешь в кроватку, сразу проснется, – пояснил уставший, но довольный отец.
– Пап, я поговорить хочу, – зашептала Ольга.
– Начинай, все равно уже не засну, – махнул головой отец.
– Пап, это ты родителей Юльки вылечил, на работу устроил? А Сережку? От тюрьмы спас, паспорт сделал?
– Оля, давай так. Ты больше никогда такие вопросы не задаешь, если знаешь ответ. Никто не должен знать, о том, что я сделал. Никто и никогда. Поняла? – строго смотря в глаза Ольги, спросил отец.
Ольга хотела задать вопрос почему, но передумала. Она, кажется, догадывалась почему.
– В моем качестве человеческие поступки рассматриваются средствами информации как пиар, самореклама. Я буду уязвимым, если раскроюсь… Знаешь, после твоего рассказа о странном лагере я стал чаще смотреть в глаза своих «сотоварищей»-политиков, крупных бизнесменов… И знаешь, порой мне кажется, что у большинства из них пустые, как ты их называла, «рыбьи» глаза спрятаны за качественные линзы.
– А зачем ты в политику пошел? Все же знают, что порядочных людей там нет… – начала возмущаться Ольга.
– Это не совсем так, порядочные люди везде есть. И их немало, их много, так же как много и этих «безглазых». И они и вправду состоят в заговоре… Мне стало легче с твоей помощью ориентироваться. Знаешь, когда ты еще была маленькой, мне пришлось оставить армию не по своей воле… И я тогда чуть себя и вас не потерял… Каждый вечер, когда ты засыпала, я садился на кухне, наливал себе стопочку и начинал жаловаться твоей маме на судьбу, армейских начальников, перестройку, правительство… Однажды, мама выхватила бутылку у меня из рук, открыла окно, выбросила и сказала: «Ты – мужик! Ты – военный! Бывших солдат не бывает! У тебя растет дочь! Встань и сделай что-нибудь, чтобы она могла тобой гордиться!»
И ты знаешь, подействовало! На следующий день я встал, принял контрастный душ, к которому приучил и тебя потом, вышел на улицу с твердым намерением изменить свою судьбу.
Я долго ходил по городу и просто смотрел, наблюдал. И вот случайно оказался на пороге маленькой церквушки, спрятанной где-то на окраине города. Я долго стоял перед храмом, не решаясь войти вовнутрь. Я и креститься тогда толком не умел.
«Заходи, милый человек, заходи», – услышал я тихий старческий голос.
Оглянулся – позади меня старичок стоит, маленький, сморщенный весь, а глаза молодые, добрые и смеющиеся. И сам по ступеням в церковь мимо меня засеменил. Я, как завороженный, за ним. Старичок зашел в пустую церковь, свечку взял, другую мне сунул, к иконе подвел, перекрестился, свою свечку зажег и поставил, меня заставил все его движения повторить. Потом на колени перед иконой встал. Я за ним… Стоим молча, в полной тишине, только треск свечей слышен… Старичок начинает молитву читать, длинную… Я ничего в ней не понимаю, слов почти не разобрать, только чувствую, как в душе что-то зашевелилось, заболело и заныло, потом я плакать начал… Долго плакал, долго старик молитвы читал… А потом так хорошо, так светло на душе стало. И я вдруг понял, что надо делать, как дальше жить. Когда старик закончил молитвы читать, с колен встал и тихим, уставшим голосом сказал: