– Потом про нее расскажу, ладно? Если захочешь. Опаздываю, ты же знаешь, у нас штрафы.
И, послав мне воздушный поцелуй, бежит дальше по темной узкой лестнице. Ненавижу этот дом. Отец мной тут когда-то все стены обтирал. Мне иногда даже хочется надавить на маму, чтобы переехать в другую квартиру. Хотя бы в соседний дом, да даже в соседний подъезд. Может быть, прошли бы кошмары и воспоминания выцвели. Может быть, все дело в этом месте.
Захожу домой, скидываю куртку на пол. Снимаю ботинки, иду в кухню, чтобы налить себе воды и жадно выпить весь стакан сразу.
Открываю раму и впускаю свежий морозный воздух. После Томаса животных у нас больше не было. Сейчас, конечно, можно было бы завести. Но я слишком хорошо помню, как увидел его именно тут, на асфальте под этим окном. И как рыдал потом в ветеринарке, когда его пришлось усыпить.
Тогда мама первый раз на моей памяти кричала на отца. Мы вернулись домой, оба в истерике. Она плакала и даже один раз ударила его.
Мой телефон в куртке коротко тренькает. Широким шагом возвращаюсь в коридор, роюсь в кармане, вытягиваю его и щурюсь на экран. Свет я не зажигал, и теперь смартфон светит слишком ярко.
Я хватаю куртку и запираю дверь на один оборот. Бегу вниз по лестнице. Хотелось бы спросить, как таких мразей земля носит. Но я слишком хорошо знаю, что, в целом, земле такие люди до одного места. Ходят, дышат. Делают, что хотят.
Быстрым шагом иду годами знакомым маршрутом. Вдоль моего дома, обогнуть пруд, и вот уже Ксюхин дом. В окружении пятиэтажек он, единственная высотка, смотрится немного нелепо.
Все это время не спускаю глаз с хрупкой фигуры в распахнутой куртке. Под ней опять пижама.
Крепко обнимаю Войнову и чувствую, что дрожит. Беру за плечи и отодвигаю от себя, смотрю внимательно в глаза.
Спрашиваю:
– Все в порядке? Испугалась?
Ксю смотрит на меня из-под насупленных бровей:
– Нет. Разозлилась. Этот дебил меня решил повоспитывать еще. Сказал, что они с мамой поженятся, и мне придется его слушаться.
– А ты?
– А я сказала, что если он решил стать моим папочкой, то ему нужно перестать пялиться на мои сиськи.
Несмотря на мрачность ситуации, я прыскаю от смеха. Ксюша тоже нерешительно улыбается, и я снова ее обнимаю. Целую в лоб, свожу вместе края куртки, застегиваю молнию. Вешаю себе на плечо ее рюкзак и беру подругу за руку. Пальчики холодные, и я прячу их в свою ладонь.
Господи, спасибо за то, что хотя бы сегодня я могу спасти ее. Чувствую, как ребра ломит от чудовищной нежности, которую я испытываю к этой девочке. Пошел этот Макс Назаров, я ее не отдам ни ему, ни кому-либо другому. По крайней мере в эту минуту я в этом твердо уверен.
В конце концов, сегодня она со мной, а не с ним. А завтра я что-нибудь придумаю.
– Чай будешь? – спрашиваю дома, вешая куртку в шкаф.
– Да, пожалуйста.
– Замерзла? Дать худи?
– Я возьму.
Пока она идет в мою комнату, я ставлю чайник.
Кричу ей:
– Только не белое! Я знаю, как ты ешь!
– Чига, блин! – раздается ее возмущенный возглас из моей спальни.
Я посмеиваюсь, заливая успокоительные травы кипятком. Сегодня нам обоим не помешает мамин фирменный чай.
То, что Ксюша заходит на кухню, понимаю по реакции своего организма. Легкая дрожь охватывает шею и катится вниз по спине, захватывая руки. Неловко дергаюсь, проливая кипяток на столешницу.
– Отойди, криворучка, я помогу, – говорит Ксю и мягко отстраняет меня в сторону.
Конечно же, она в моей белой толстовке.
Залипаю на ней взглядом, испытывая какое-то первобытное удовлетворение от того, что смог пометить ее хотя бы своей одеждой, хотя бы на этот вечер.
Откашливаюсь и говорю сварливо:
– Стирать сама будешь.
– Стирать тебе жена будет, умник.
– Это официальное предложение? – я расплываюсь в дурной улыбке.
Ксюха шлепает меня мокрой тряпкой по руке.
– Ауч! Домашнее насилие, Войнова! А мы еще даже не расписались!
– Ой, хоть бы, хоть бы! – ядовито отзывается она, споласкивая руки. – После ЗАГСа буду поколачивать тебя регулярно, Чига.
Пока она открывает дверцу и достает из навесного шкафчика вафли, я подхожу, останавливаюсь за ее спиной и склоняюсь к уху.
Говорю:
– Бьет – значит любит. Слышала такое?
С маниакальным вниманием ловлю ее реакцию. Ксю вздрагивает, замирает на мгновение, сжав пальцы на шуршащей упаковке. Я ее не касаюсь, между нами буквально несколько сантиметров расстояния и километры недосказанности, но мы оба не двигаемся.
А потом, вдруг качнувшись назад, Ксюша прижимается спиной к моей груди. Я, не сдержавшись, резко втягиваю воздух через сжатые зубы. В тишине кухни этот шипящий звук кажется оглушительно громким и пугающе искренним.