Я хмыкаю. Чига знает, что русичка из наших самая стойкая, он всегда ходит по краю, но обычно знает, когда нужно остановиться.
И сейчас они точно продолжили бы спорить, но дверь в класс вдруг открывается, и заходит девчонка. Не дожидаясь разрешения, она сразу проходит к доске и там останавливается.
Антонина Петровна бросает на нее только быстрый взгляд и продолжает листать свои пособия. Говорит:
– Ну, что ж, лучше поздно, чем никогда, Елизавета. Поздравляю, это ваша новенькая, которую вы все с сентября ждали. Вишнякова Лиза.
Я ощупываю ее быстрым взглядом. Короткая черная юбка в складку перехвачена массивным ремнем под кроп-топом. Ее волнистые темные волосы лежат на плечах, а такие же темные глаза пытливо изучают наш класс. Ни капли стеснения, сплошной гонор. Мне хватает двух секунд, чтобы решить, что она мне не нравится. Очень.
– Вот это тянка, – медленно проговаривает Саня.
– Терпеть не могу этот идиотский сленг, – говорю, дернув плечом.
– А есть хоть что-то, что тебя во мне не раздражает?
Тон какой-то непривычно злой, и я недоуменно поворачиваюсь к другу:
– Чего?
– Все утро кусаешься.
– Я всегда кусаюсь, Чига, – огрызаюсь, кажется, грубее, чем следовало бы.
Смотрим друг на друга, нахмурившись. Взгляд его карих, с зелеными вкраплениями, глаз, как обычно, пытается пробиться мне внутрь. Но, боюсь, там все намертво выморожено. Он должен это знать.
Саня щурится и усмехается. Ложится на парту, наблюдая за тем, как новенькая идет по проходу. Тихо говорит, чтобы услышала только я:
– Не знаю, почему ты злишься. Девчонка объективно симпатичная.
Я криво улыбаюсь. Смотрю, как Вишнякова садится за парту перед нами, как Саня подпирает подбородок ладонью, как разглядывает ее голую спину, когда она наклоняется, чтобы поправить шнурки на ботинках.
И вдруг понимаю, что мне неприятно.
Чувство странное. Какое-то темное и кусачее. Я прикладываю ладонь к солнечному сплетению, как раз туда, где изнутри меня как будто прихватывают зубами. Настороженно замираю.
Потом снова улыбаюсь. Обеими руками заправляю розовые волосы за уши и берусь за ручку.
Ложная тревога. Пусть знакомятся, общаются, дружат. Пусть даже мутят, если захотят. Мне все равно.
Смотрю на Антонину Петровну и концентрируюсь на том, что она уже диктует первое предложение. И своим круглобоким почерком начинаю за ней записывать. Хорошо, что напрягаться при этом особо не приходится, вроде бы это называется «врожденная грамотность». Спросите меня о правилах, в жизни не вспомню. А если расслабиться и просто писать – ни одной ошибки не сделаю.
Краем глаза вижу, что Чига стреляет взглядом в мою тетрадь. Ну конечно, обиды обидами, а списывать ему больше не у кого.
Могла бы отгородиться от него, но я же не сволочь. Подумаешь, порычали друг на друга. Моя старшая сестра говорила, что транслировать злость всегда проще на того, кто ближе. Не то чтобы я сильно ей доверяла, но звучит вроде бы логично. Да и Вероника учится на психолога, что-то им там, наверное, все-таки объясняют о том, как люди устроены. Лучше бы рассказали, как не быть предателем, может что и поняла бы.
Чига толкает меня локтем, и я понимаю, что зависла стержнем ручки над тетрадью, и давно уже ничего не пишу.
Поспешно говорю:
– Антонина Петровна, а что там после «клонились к воде»?
– Войнова, я не заметила, чтобы ты выходила два предложения назад.
Я обворожительно улыбаюсь:
– Я отвлеклась. Проверяла предыдущее на ошибки. Ну пожа-а-алуйста!
Русичка вздыхает, устало трет лоб пальцами и быстро диктует мне то, что я пропустила. Одного раза мне достаточно, чтобы записать без ошибок. Саня строчит за мной, а я стараюсь скрыть победную улыбку. Всего-то нужно было состроить жалобную мордочку.
Когда мы заканчиваем, я забираю у Чигарева тетрадь, отношу ее вместе со своей на учительский стол и возвращаюсь.
Все мои мышцы напрягаются, губы сжимаются, брови против моей воли сходятся на переносице. Потому что Чига – ну разумеется! – болтает с новенькой.
Ладно, похоже, мне придется приложить чуть больше усилий, чтобы ее терпеть.
Забираю с парты свою ручку, наклоняюсь к рюкзаку на полу и слышу:
– Ксюх, это Лиза.
– На память и слух не жалуюсь.
Разгибаюсь и ловлю на себе насмешливый взгляд черных глаз, что моментально зажигает во мне раздражение.
Вишнякова закидывает ногу на ногу и говорит:
– Ауч, какая колючая. Прямо вся болит.
– Что, прости? – изображаю вежливую улыбку.
– Да так, ничего.
Чуть подаюсь вперед, опираюсь на парту костяшками пальцев, вкрадчиво говорю: