Взяв косметичку, сажусь по-турецки на кровать. Мягким карандашом жирно подвожу глаза, тушь наношу в несколько слоев, а контуринг делаю такой, чтобы из космоса было видно мои острые скулы. Лучше переборщить с мейком, чем позволить другим увидеть мою слабость.
И только когда собираю все обратно в косметичку, вспоминаю, что поставила телефон на авиарежим.
Меня накрывает флешбэком вчерашней истерики. Когда, о боже мой, я призналась Саше в любви. Прикрываю глаза и болезненно морщусь. Глупее признание и вообразить сложно! Я что, совсем рехнулась?!
Делаю несколько глубоких вдохов, выдыхая через приоткрытые губы, но этим делаю только хуже. Сердце колотится, кожа покрывается испариной. Чувствую, как даже на носу выступают мелкие бисеринки пота.
Зажмурившись еще сильнее, достаю из глубины памяти информацию о том, что излишки кислорода только провоцируют тревогу. И, откалибровав свое взбесившее дыхание, успокаиваюсь.
Включаю сеть, и смартфон в моей руке сразу оживает. Сердце снова барахлит, но я решительно открываю наш с Сашей диалог.
Мои веки с облегчением падают вниз. Запрокинув голову, я улыбаюсь. Мне всегда казалось, что у меня потрясающий, удивительный, самый лучший друг. Теперь у меня есть такой же парень. Равноценная замена?
Соскочив с постели, быстро одеваюсь. Джинсы с высокой посадкой, которые расширяются от бедра, белый плотный топ и толстовка на молнии. Подумав пару секунд, снимаю бюстгальтер, выдергивая его за «косточку» из-под топика. И это единственное, что я себе позволяю, потому что прежняя страсть к коротким юбкам и колготкам в сетку куда-то испарилась.
У дверей я снова прислушиваюсь. Кажется, оба спят. Радуясь своей удаче, выбегаю из квартиры. Я пока не знаю, какие последствия будут у вчерашней ссоры. Вдруг мама и правда меня выгонит? Как раз будет спальня для новоиспеченного ребенка. Если он действительно родится и будет здоровым. А если нет, то как она справится? Но эти мысли я старательно отодвигаю в сторону. Не моя это проблема, не должна быть моей!
Выйдя из подъезда, сразу вижу Сашу на лавочке у пруда. Сидит на спинке, выпускает дым в небо.
Любуюсь несколько секунд, а потом срываюсь с места и бегу к нему, перепрыгивая через сугробы.
Он выбрасывает сигарету в урну и торопливо движется мне навстречу. Обхватывает меня руками и кружит. Я неловко сползаю вниз и цепляюсь своими ногами за его колени. Чигарев хохочет, удерживая меня за локти, но я из вредности подаюсь назад. Когда до земли остается немного, Саша отпускает, и я падаю на спину в снег.
И начинаю голосить изо всех сил:
– Я у твоих но-о-о-ог! Спасибо не го-о-овори-и-и!
Чига громко смеется, а потом резко падает вниз, в последний момент принимая упор лежа. Нависая надо мной, произносит ласково:
– Ты дурочка такая, Ксю.
– В этом тебе помог Бог, Сань, его и благодари.
Чигарев снова сотрясается от смеха, и я кричу:
– Только не упади! Раздавишь!
– Бойся, Войнова, я тебя точно раскатаю, – он расслабляется, наваливаясь на меня всем телом.
Я визжу и хохочу, пытаясь пошевелиться, но Саня и правда очень тяжелый.
– Эй, голубки! – раздается из какого-то окна на всю улицу. – Застудитесь!
– Здрасьте, теть Оль! – вопит Чига во весь голос, снова приподнимаясь на руках. – Не переживайте!
Я закидываю голову, чтобы разглядеть женщину в окне молочно-раздаточного пункта вверх ногами. Кричу радостно:
– Да, мы в рейтузах!
– Ну я не могу с вами! Все нервы истрепали. Люди спят! А вы голосите!
– Так вы тоже орете!
Вместо ответа она захлопывает окно и исчезает. Тогда мы с Чигой снова смеемся. Он наклоняется и целует меня в распахнутые губы.
Веселье как рукой снимает.
Целуемся, лежа прямо на заснеженной дорожке у нашего пруда. Мы тут все детство провели, разве можно было представить, что все обернется вот так?
Когда я кусаю Сашу за нижнюю губу, он отстраняется и удивленно смотрит на меня.
Ангельским голосом спрашиваю:
– Что? Больно?
– Нет. Просто удивительно.
– Вся жизнь удивительна, Сань.
– Пофилософствовать решила? Забыла про угрозу быть расплющенной?
Потом он встает сам и рывком поднимает меня с земли. Так и не отряхнувшись, мы замираем, глядя на угловую квартиру первого этажа ближайшего дома.
– Тебе не кажется, что книг стало меньше? – спрашивает Чигарев.
Я киваю. Эти два окна всю жизнь были забаррикадированы намертво. Книги, журналы, декоративные фигурки, открытки и обрезки газет покрывали все пространство от подоконника до самого верха. Кто-то складывал туда вещи, год от года уплотняя стопки. Раньше можно было разглядеть седую макушку, которая изредка проплывала на фоне, а потом хлам напрочь перекрыл обзор.