Заталкиваю фото в пакет как попало, отхожу к противоположной стене и упираюсь кулаками в бока. Сердце колошматится об ребра, как подорванное.
Куда женщина может убрать то, что она хочет спрятать? От мальчика подростка.
Я медленно подхожу к той части шкафа, где висит мамина одежда. Распахиваю дверцу, опускаюсь на колени, вытаскиваю ее органайзер для белья. Помедлив, сглатываю. Чувствую себя полной сволочью, но сдвигаю бюстгальтеры в сторону и вижу, что дно устлано полотенцем. Отгибаю край старой застиранной ткани и наталкиваюсь пальцами на гладкий пластик папки.
Дрожащими руками извлекаю ее, открываю и вытаскиваю какие-то бумаги и свидетельства. Снова раскладываю свою добычу на полу и, вытащив телефон, судорожно снимаю каждый лист. В глаза бросаются только отдельные фразы, от которых руки ходуном ходят, а палец мажет мимо нужной кнопки.
«…исковое заявление…»
«…о лишении родительских прав…»
«…решение…»
«…районный суд в составе…»
«…допрошен свидетель, который пояснил…»
«…предоставлено свидетельство о смерти…»
«…биологический отец…»
«…в местах лишения свободы…»
Отложив телефон, я сижу над всеми бумагами, как коршун. Пытаюсь читать, но все расплывается. Я долго смотрю на какое-то свидетельство и по металлическому привкусу во рту понимаю, что прокусил губу.
Трясущейся рукой провожу по лицу и снова силюсь сфокусироваться.
«…с присвоением ребенку фамилии Чигарев…»
С трудом сглатывая, я зажмуриваюсь. Меня колотит. Чьи-то холодные костлявые руки сгребают все мои органы, раздавливая их узловатыми пальцами. Все в труху перемолото. Впору кровью харкать прямо на эти ублюдочные бумаги.
– Саша? – раздается бесцветный мамин голос с порога.
Поднимаю на нее взгляд. Стоит, смотрит то на меня, то на беспорядок на полу. Бледная, в глазах ужас вперемешку со слезами. Пожалел бы, если бы сам сейчас не подыхал.
– Ты не рожала меня в семнадцать? – спрашиваю хрипло.
Она поджимает дрожащие губы, всхлипывает, закрывает рот ладонью и, помедлив, отрицательно качает головой. Из обоих ее глаз резво сбегают слезы.
Заторможено моргаю.
Она отнимает руку от лица и выдавливает с глухим рыданием:
– Родной…Я люблю тебя.
– Ты меня вообще не рожала?
– Прости меня.
Морщусь и пытаюсь протолкнуть ком в горле. Сощурившись, хриплю настойчиво:
– Отвечай.
– Нет, – снова закрываясь ладонями, плачет.
Я поднимаюсь на ноги. Пошатнувшись, растерянно оглядываюсь. Двигаясь к выходу из комнаты, наступаю прямо на решение суда. Отодвигаю маму рукой в сторону. Сухой смешок застревает в горле. Маму… Веру?
– Саша, ты куда?
Я молча обуваюсь, пока она суетливо приближается.
– Родной, пожалуйста, давай поговорим.
Хватает мою куртку, пытается отобрать, но я почти без усилий разжимаю ее тонкие пальцы.
Усмехаюсь:
– Раньше разговаривать надо было, Вер.
– Какая на хрен Вера?! – звенит ее надломленный голос, когда я открываю дверь. – Ты мой сын, понятно?! Мой!
Снова пытается удержать за рукав, но я отмахиваюсь. И бегу по лестнице вниз.
Вслед мама кричит:
– Хочешь ты этого или нет, но ты мой сын!
И голос ее набирает неожиданную силу.
Выскочив на улицу, я вцепляюсь руками в волосы. Из груди вырывается громкий стон. Нос забивает запах мокрой псины. Я в аду. Я умер и попал в ад, другого объяснения быть не может.
Как сквозь толщу воды я слышу приближающийся топот по лестнице в подъезде, угадываю походку мамы. И, сорвавшись с места, бегу, не разбирая дороги.
Легкие горят, горло сводит от холодного воздуха, но я останавливаюсь только тогда, когда понимаю, что она меня не догонит. Стоя у каких-то качелей, я прислоняюсь лбом к холодной перекладине. Достаю телефон из кармана джинсов и следующие несколько минут тупо смотрю, как мне звонит сначала мама, потом Ксюша, потом снова мама и опять Ксюша.
На меня наваливается такая усталость, что лишний раз моргнуть тяжело. Роняю телефон в снег, а свою задницу – на сидение качелей. И впадаю в странное состояние. Глаза будто бы открыты, но все вокруг темнеет и кружится. Бесы – хороводы кружат вокруг меня и глумятся надрывно. Так, что аж слушать больно. И кричит кто-то опять истерически, рыдает, булькает, но ко мне прижимается теплый мохнатый бок, и уже не так страшно.
– Дядь, – слышу наглый мальчишеский голос.
Поднимаю веки и с удивлением смотрю на мальчишку, который вздернутым веснушчатым носом почти касается моего.
– М-м? – выдаю невнятно.