– А отца она зачем столько лет терпела? Ее избивал, меня бил, пил, все деньги проиграл, долги его даже после смерти раздавали. А он мне не родной даже.
До боли прикусываю губу. Вижу, как в коридор выходит Паша, но отрицательно качаю головой, глядя на него. Он тут же пятится и исчезает.
– Саш, я не знала, что они оба тебе не… – я перевожу дыхание, – тебе не родные. Ты злишься, я понимаю. Может, хотя бы расскажешь, из-за чего?
Вместо ответа Чига подается назад и с силой снова влетает лбом в стену. Когда он собирается проделать тот же фокус во второй раз, я успеваю подставить ладонь и шиплю от боли, когда костяшки под давлением бьются о бетон.
Потирая ушибленную кисть, я спрашиваю:
– Не хочешь спросить у своей мамы? Все, что тебя волнует.
– Меня ничего не волнует. Мне все равно.
Саша снова разворачивается к холодильнику и тянет на себя дверцу. Злость зарождается где-то в грудной клетке и горячими щупальцами тянется вверх, распирая мое горло и опоясывая голову.
Я кричу:
– Смол! Иди сюда!
А сама снова отталкиваю Чигу в сторону. Он сопротивляется и блокирует мои руки, но с другой стороны на него налетает Паша, обхватывая за талию.
– Отвалите! – угрожающе рычит Саша, размахивая руками во все стороны.
Подныривая под его локтем, я командую Смольникову:
– В ванную его, быстро.
Я открываю дверь, а Паша, проявляя чудеса выносливости, тащит Саню, который отчаянно сопротивляется.
Вдвоем мы затаскиваем Чигу в небольшое помещение и толкаем так, чтобы, пошатнувшись, он неловко свалился в узкую ванну, прочесав затылком стену.
Паша включает холодную воду, а я направляю лейку душа на дурную Сашину голову. Он сначала возится, пытается достать нас руками, но потом внезапно затихает. Свешивает голову на грудь и, кажется, плачет. Вода все смывает.
Его толстовка мокнет, облепляя крепкую грудь, волосы пристают ко лбу. Плечи Чигарева изредка вздрагивают.
Мы со Смольниковым переглядываемся.
– Справишься? – спрашивает он тихо.
– Да.
– В школу пойдете?
– Точно не сегодня. А ты?
– Схожу на три урока. Хватит вам времени?
В глазах Паши нет иронии или намека на пошлость. Понимаю, что он имел в виду ровно то, о чем спросил. Поэтому киваю.
И говорю:
– Возьми ключи в кармане.
Подаюсь к нему бедром, и Смольников аккуратно вытягивает связку. Кинув последний взгляд на Сашу, который мелко подрагивает в ванне, спрашивает:
– Достанешь сама?
– Я сильнее, чем кажусь.
И тогда Паша выходит.
Я сразу же направляю душ в лицо Саше. Отфыркиваясь, он вскидывает голову и пытается увернуться.
– Рада, что ты жив, – замечаю саркастически.
– Заткнись.
– Не расслышала, – я снова поливаю ледяной водой его лицо.
– Твою мать, Булка!
– Моя мать, в отличие от твоей, та еще кукушка.
Я закручиваю вентили и говорю:
– Вылазь.
– Я здесь останусь, – буркает Саня.
– Вставай, придурок. Застудишься.
Вижу, что он начинает сильнее дрожать, но упрямо поджимает губы. Вот надо же. Сидит в чужой ванне насквозь мокрый, трясется как осиновый лист, а характер проявляет.
Дрожащими губами выдает:
– Тебя не касается.
– Коснулось уже, – отвечаю строго.
Хватаю за мокрый капюшон толстовки и тяну на себя. Чигарев не реагирует. Тогда я скручиваю ткань так, чтобы ему сдавило горло, и шиплю:
– Выбор невелик. Либо встань, либо умри. Потому что я придушу тебя, клянусь, идиотина.
Подняв взгляд, Чига смотрит мне в глаза, и я как будто вижу мелькнувшее там веселье. Берусь за край его худи и говорю безапелляционно:
– Руки вверх.
Саша, помедлив, поднимает руки, и я стягиваю с него мокрую толстовку. Потом протягиваю обе ладони и смотрю вопросительно. Пауза, которая нужна только ему. Потому что я уже знаю, чем все закончится. И Чигарев принимает мою помощь. Он наконец вылазит из ванны и, дрожа, замирает, стоя на маленьком мягком коврике.
Я опускаюсь на колени и решительно расстегиваю пуговицу на его джинсах, а затем молнию. Дергаю мокрые штаны вниз по ногам.
Все это время с замиранием сердца жду хотя бы одну привычную шуточку. Может быть, хоть крохотную?
И, когда я скидываю его штаны туда же, где валяется толстовка, он вдруг глухо бормочет:
– Что, все-таки решила заставить меня подстричься?
Поднимаюсь на ноги и безразлично пожимаю плечами:
– Ты же грозился забрать мой репейник.
Саша смотрит на меня с агрессией, которая, я верю, не имеет ко мне отношения. Сестра все-таки была права, наказать всегда проще того, кто ближе.
Зубы сжаты, мышцы лица напряжены. Его все еще трясет, а светлая кожа вся покрыта мурашками.
Он поднимает руку и больно обхватывает мой подбородок пальцами.
Подтверждает тихо:
– Я заберу.
Улыбаюсь, не обращая внимания на боль и на то, как угрожающе сейчас выглядит Чигарев.
– Да. Только не сейчас.
– А что такое? – интересуется издевательским тоном. – С сироткой не хочется? Родословной не вышел?
Он надавливает сильнее, и у меня на глазах выступают слезы. Тем не менее не двигаюсь.
Отвечаю честно:
– Я тебя боюсь.
В ту же секунду Саша отпускает меня и роняет руку вниз. Его лицо страдальчески искажается, и он отводит глаза.
Я беру с крючка Пашин махровый халат и заворачиваю в него Чигу. Не думаю, что Смольников будет против.
Накидываю капюшон Чигареву на голову, и положив руки сверху, несколькими движениями вытираю ему волосы. Потом заставляю посмотреть мне в глаза.
Произношу твердо:
– Ведешь себя, как козлина. Но если хочешь, чтобы я от тебя отказалась, придется придумать что-то поинтереснее.
Смотрю, как его глаза наполняются слезами. Саня подается вперед, утыкается лицом мне в шею и всхлипывает.
Я крепко прижимаю его к себе, глажу по спине, шепчу:
– Поплачь, хороший мой. Тебе больно, я знаю… Но мы со всем справимся. Я здесь, с тобой, я никуда не уйду.
Саня высвобождает руки из-под халата и обнимает меня в ответ. Спаявшись вместе, долго стоим в ванной, пока он не успокаивается. Когда Чига отстраняется и сердито вытирает глаза ладонью, его больше не колотит. Он продевает руки в рукава, запахивается и завязывает пояс.
Говорит:
– Прости меня.
Я аккуратно касаюсь его щеки кончиками пальцев. Глажу нежно, опасаясь реакции.
Улыбаюсь ему:
– Все в порядке.
Выхожу из ванны и на пороге оборачиваюсь. Закусив губу, машу рукой в направлении Саши:
– Я… э-э-э… ни на что не намекаю, но тебе трусы бы тоже снять. Мокрые же.
Чига не отвечает, но на короткое мгновение его лицо светлеет от той хулиганской усмешки, которую я так люблю.
Я отвожу взгляд и деловито интересуюсь:
– Есть хочешь? Я что-нибудь сделаю.
– Если тебе не сложно.
Киваю и прикрываю дверь ванной, чтобы он привел себя в порядок. Быстро делаю омлет и пару бутербродов с маслом и сыром. Кидаю в стакан с водой таблетку аспирина.
Кричу:
– Кушать подано, ваша светлость!
Саня заходит на кухню в баскетбольных шортах и футболке Смольникова. Волосы влажные, но аккуратно уложены назад. Взгляд ясный, с ноткой стыдливости.
Избегая смотреть мне в глаза, он садится за стол, принимается за еду. Я в это время прибираюсь на кухне, мою посуду, потом пишу Вере, что у нас все в порядке. Быстро просматриваю фотографии, которые Антошка сделал на свой новый телефон. На них он с другом и его родителями катается на лошадях. Приближая его лицо, любуюсь счастливой улыбкой. У него все хорошо, и это главное. Отвечаю брату, что он прирожденный наездник, снабжая сообщение восторженными смайликами.
Бросив взгляд на Чигу, замечаю, что он поел и теперь сидит, уставившись стеклянным взглядом в окно.
Я достаю из шкафа аптечку и подхожу к нему. Аккуратно касаюсь его кисти, а когда Чигарев дергается, заверяю:
– Я просто посмотрю.
Он отрицательно качает головой:
– Там ничего страшного.
Нарочито тяжело вздохнув, я ставлю коробку с лекарствами на стол. Потом поворачиваюсь к Сане и, перекинув через него ногу, сажусь ему на колени. Когда оказываемся лицом к лицу, он наконец смотрит мне в глаза. Позволяет взять себя за руки и рассмотреть сбитые костяшки. Обернувшись к аптечке, смачиваю вату антисептиком и прикладываю к ранкам. Обрабатываю сначала кисти, а потом разбитую скулу и уголок губ.