Опускаю веки и на какое-то время, кажется, засыпаю. Выныриваю из дремы тогда, когда случайный выбор подкидывает мне в наушники трек со слишком быстрым темпом.
Вздыхаю, растираю лицо ладонями и тапаю по экрану телефона, возвращаясь в своем плейлисте к той меланхоличной музыке, с которой мне последнее время гораздо спокойнее. «Я желаю разучиться дышать, когда не могу остаться с тобой, не могу себя заставить молчать – теперь я твой».
Подтягиваю одеяло повыше, оставляя снаружи только голову. Остекленевшим взглядом продолжаю изучать обои с причудливым выпуклым узором. Интересно, как скоро Паша выкинет меня отсюда? И кто сдастся первым: он или его мама? И куда я пойду в таком случае?
Сквозь музыку слышу стук, а потом дверь в комнату приоткрывается. Пашина мама заглядывает в комнату и говорит:
– Саша, я ушла. Там на плите борщ, сходи поешь, ладно?
Я вытаскиваю наушник, чуть приподнимаю голову и заставляю себя улыбнуться:
– Хорошо, спасибо.
Она медлит и, вздохнув, спрашивает:
– Как ты себя чувствуешь?
– Все в порядке.
Пашина мама смотрит на меня, не мигая, а потом вдруг заходит и присаживается около постели. Поправляет свои волосы, выкрашенные в рыжий, а потом прикладывает руку к моему лбу, якобы проверяя температуру. Хотя мы оба знаем, что я не болею.
Она гладит меня по голове и произносит:
– Ты не обязан проходить все в одиночку, милый.
Делая усилие, пытаюсь проглотить колючий ком в горле. К материнской нежности я, честно скажем, был абсолютно не готов.
Пашина мама подается вперед, чтобы поцеловать меня в лоб, и тут же пальцем стирает след от своей розовой помады.
Улыбается:
– Если что, ты всегда можешь поговорить со мной или с Пашей. Или со своей мамой.
Чувствую, как мои нижние веки моментально дергаются, прищуриваясь. И она поспешно заверяет:
– Если, конечно, будешь готов. Все, я побежала, закрою на верхний. А суп на плите. Покушай обязательно!
Я киваю в знак согласия и наконец остаюсь один. Замираю под одеялом, прислушиваясь к шуму в коридоре. Когда хлопает дверь, расслабляюсь и снова закрываю глаза. Пашина мама заставляет меня есть два раза в день – утром и вечером. Поэтому сейчас можно расслабиться. Она все равно через несколько часов вольет в меня тарелку борща.
Проваливаюсь в сон, который уже не кажется таким пугающим, как обычно.
Да, кричит. Да, захлебывается. Да, леденящий ужас сковывает все мое существо. Да, единственное, что может мне помочь – это мокрый собачий бок.
Ну и что?
Просыпаюсь от того, что кто-то гладит меня пальчиком по переносице. Еще не открыв глаза, уже знаю, что это Ксюша.
Правда, обычно она так делает, когда помогает мне, наоборот, уснуть.
Какое-то время лежу, наслаждаясь ощущением.
– Привет, мой хороший, – шепчет Войнова.
– Привет, – отвечаю и чувствую, как мои губы трогает легкая искренняя улыбка.
А потом их касается Булка. Прижимается трепетно, одновременно глубоко вдыхая.
Спрашиваю тихо:
– Нравится, как я пахну?
– Очень.
Я наконец открываю глаза и смотрю на лучшую девушку в мире. Все в ней идеально. Светлые голубые глаза, едва заметные веснушки под макияжем, нос пуговкой. Но какое-то беспокойство тут же смутно колет меня изнутри. Я приподнимаюсь на локте и спрашиваю:
– Что случилось?
Ксю недоумевающе хмурится и тут же навешивает на лицо искусственную улыбку.
Говорит мне:
– Ничего.
Но я в этой пластмассовой мимике дока. У меня от этих деланных улыбок кожа чесаться начинает.
Неприязнь к происходящему скрыть не пытаюсь:
– Булка, не ври мне. Пожалуйста.
Она, сидя на коленях около кровати, снова наклоняется и целует меня. На этот раз гораздо более чувственно и откровенно. Я отвечаю ей не только телом, но и душой, наконец ощущая себя живым. Запускаю руку ей в волосы и давлю на затылок, прижимая к себе ближе.
Ксюша всю жизнь кляла мои гормоны, но сейчас именно они возвращают меня к жизни.
Когда отрываемся друг от друга, она говорит:
– Прости. Сказала неправду, Сань.
– Ну?
– Немного порамсили с Катей Белкиной, – она поднимает на меня взгляд.
– В смысле?
– Сань, я разобралась, – Войнова хмурится и ощутимо дистанцируется, – не парься.
Я сажусь на постели, все еще кутаясь в одеяло. Смотрю внимательно на свою девушку. Она разобралась. И мне это не нравится. Я лежал тут, пока она разбиралась.
– Что она сделала? – спрашиваю резко.