Подношу руку к глазам и тут же роняю ее вниз, сбивая свою кружку с чаем. Знал, что это услышу, но все равно пребываю в глубоком шоке. Сознание в щепки разносит.
Но и это оказывается еще не все, потому что старушка добавляет:
– Отец твой Наде горло перерезал. Прямо при тебе.
Осознаю, что пальцы касаются губ, как-то отстраненно. Будто тело движется без моего участия. Накрываю рот ладонями, потому что боюсь того, что начну орать. От боли и ужаса мне хочется выть, как умирающему зверю.
Лия откашливается и говорит:
– Все думали, что он и тебя… тоже… А потом нашли в собачьей будке. Я нашла.
Чувствую, как глаза наполняются предательской влагой. Из последних сил стараюсь держать оборону, но вся моя внешняя оболочка ползет трещинами.
Девушка говорит:
– Наверное, Джек тебя спас. Большой, лохматый, за ним ребенка не видно было, никто бы не нашел, дядя Витя вот тоже не заметил. Мы знаем, что он пытался. Ну, он так кричал, по крайней мере. И мне тоже пришлось внутрь залезть, чтобы тебя разглядеть. Часа два просидели, прежде чем ты позволил к себе притронуться.
В моей грудной клетке взрываются целые галактики. Больно от всего. От каждого слова, от каждой новой интонации. Я умираю с каждым звуком. Ко мне в голову даже закрадывается мысль – лучше бы я погиб тогда.
Иначе как вынести это?
Элла поправляет очки и говорит строго:
– Саша, прошлое у тебя – хуже не придумаешь. Но Вера… Она из города вернулась. Тебя усыновила. Участок продала, денег взяла гораздо меньше, только бы побыстрее. Там, правда, жить никто не стал. Перепродали еще три раза, да и все.
– А отец? – спрашиваю надтреснутым голосом.
– Сел, скотина. Тут все соседи свидетельствовали, а он не отпирался. Его быстро потом Господь к рукам прибрал, года через полтора, прямо в тюрьме. Схоронили потом тут же.
Какое-то время я сижу молча, уставившись в стол. На нем скатерть с выпуклыми белыми цветами, и украдкой я глажу пальцем рельефные лепестки. Боковым зрением вижу, как Ксюша вытирает салфетками пролитый мной чай. Замечаю, как бумажные белые прямоугольники быстро становятся коричневыми.
Поднимаю голову и, откашлявшись, интересуюсь:
– А бабушка с дедом?
– Любе сразу плохо стало, как она в дом зашла. Уж она так выла, когда дочку увидела…До сих пор помню. А потом сердце прихватило, ее даже до больницы не довезли. Так и не узнала, бедная, что ты жив.
Лия тихо подхватывает:
– А дед Толя обеих успел похоронить и через три недели за ними отправился.
– То есть… – вдруг подает голос Ксюша, – Вера за месяц попрощалась с сестрой, матерью и отцом?
Элла снова задирает очки на лоб и трет глаза узловатыми пальцами. Отвечает со вздохом:
– Да. А потом расписалась по-быстрому со своим школьным ухажером, ей кто-то сказал, что ребенка так охотнее отдадут. Ей же девятнадцать было, она все тряслась, что Сашу в детский дом отправят, не оставят с молодой тетушкой.
В горле, судя по ощущениям, застревает болючий ком, который тут же обрастает шипами и упирается ими в слизистую. Войнова меняет местами наши кружки, и я с благодарностью отпиваю чай.
– А когда все оформили, – говорит Лия, – вы переехали. Вера очень боялась, что здесь тебе тяжело расти будет. В городе, может, достаточно район сменить, а у нас все село на ушах стояло. Тебя каждая собака тут знала, Саш. Кто сочувствовал семье, кто осуждал, кто просто трепался. Вера уехала и все контакты оборвала. Говорила, что у тебя должна быть нормальная жизнь.
Чувство стыда зарождается в желудке и опаляет внутренности своими всполохами. Мама сделала для меня очень много. Практически отдала свою жизнь взамен на мою.
– Она всегда говорила, что не захотела учиться, – бормочу с горечью.
Элла улыбается мягко:
– Значит, так посчитала нужным. Верочка отчислилась из института, когда отца хоронила. Мы тут денег собрали, кто сколько мог, но она все равно устроилась работать сразу. Понимала, что ей ребенка поднимать. Вы берите пирожки, а то я напекла, а эта засранка не ест. Диета у нее!
Немного оторопев от резкой смены темы, я перевожу взгляд на темноволосую девушку, которая возмущенно округляет глаза.
– Ба, какая диета! Я этих пирожков съела штук десять! Ты зачем их печешь как для военного хора?
– Чтобы пели хорошо.
– Нет, она меня с ума сведет! Это выражение такое, женщина!
– Сама сказанула от балды, а теперь, оказывается – «выражение», – ворчит Элла.
И, пока они заняты взаимной пикировкой, я безнаказанно погружаюсь в пучину собственных мрачных мыслей.
Через какое-то время спрашиваю, кажется, беспардонно их перебивая:
– Они здесь похоронены?
– Люба и Толя с дочкой все рядом, три могилки в ряд, – тут же включается бабушка Лии. – Вера к ним два раза в год приезжает, а в остальное время мы приглядываем, когда к своим ходим.