– Войнова, не думал, что это скажу, но ты меня смущаешь.
– Серьезно? – Она смеется, а потом вдруг слезает со скамейки на пол и ползет ко мне на четвереньках, нарочито томным голосом вопрошая: – А так?
Я фыркаю, зажимая рот ладонью, но хохот прорывается сквозь пальцы. Ну что за дурочка! Однако я безумно рад тому, что она снова ведет себя, как хулиганка, и при этом глаза ее блестят азартом. Раньше в погоне за чужими эмоциями, в пылу очередной провокации она походила на дохлую рыбу, такой же застывший и неживой у нее был взгляд.
Я подхватываю свою спортивную сумку, выхожу навстречу Ксюше и говорю:
– Дикая кошка, поднимайся, коленки протрешь.
– Блин, Чига, – возмущается она, отряхивая джинсы. – А подыграть?
Я подхожу, помогаю ей привести в порядок одежду и потом обнимаю за шею, подтягивая ближе к себе. Произношу тихо, касаясь губами ее уха:
– Позже подыграю, когда вдвоем останемся.
Войнова дергается, смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Наблюдаю за тем, как расползается по радужке черный цвет, когда ее зрачки увеличиваются в размерах.
Говорю насмешливо:
– Расслабься, Булка.
– С тобой расслабишься, – ворчит она. – Вечно в тонусе держишь.
– Твиксы, – зовет нас Лиза, закатывая глаза. – Я тут состарюсь, пока вы намилуетесь. Знаете, как мой дед говорил?
– Не-е-е-ет!!! – орем мы в два голоса и, наверное, впервые за время нашего знакомства заставляем Вишнякову замолчать.
Сверкая черными глазами, она демонически смеется и выходит из спортзала.
Ксю фыркает и замечает:
– Знаешь, а мне даже интересно, что там говорил ее дед.
– Это стокгольмский синдром.
– Сань, – она смеется, – это сюда не подходит.
– Да без разницы, – я отмахиваюсь и тяну ее за руку к выходу.
На улице ловим Пашу с Ильей и впятером идем гулять. Много смеемся, играем в снежки, как дети. Зарубаемся с девчонками на какие-то тупые споры, веселимся с того, как они эмоционально реагируют. Когда из окна высовывается какая-то старушка и скрипучим голосом укоряет нас за поведение, только громче ржем.
– Куда залезли на детские качели? – возмущается бабка. – Сломаете!
– Мы тоже дети! – кричу ей в ответ.
И понимаю, что сегодня это действительно так. Я и правда наконец чувствую себя семнадцатилетним дураком. Оказывается, это приятно.
Когда становится совсем поздно, мы расходимся, и я сразу замечаю, как Войнова темнеет лицом. Мы договорились, что сходим забрать ее вещи, и очевидно, перспектива встречи с матерью ее совсем не радует.
Я тянусь, чтобы поцеловать Ксюшу. Нежно прихватываю холодные губы, чуть касаюсь языком, просто стараясь разбудить ее. И она поддается в какой-то момент, отвечает на мою ласку.
– Ты умничка, Булка. Давай просто сделаем это, хорошо? – говорю ободряюще, отстраняя ее за плечи.
Она поджимает губы и хмурится, но все же кивает. И идет за мной в подъезд.
Пока поднимаемся в лифте, я держу Ксюшу за руку, большим пальцем обвожу тонкие косточки, думаю о том, какая она маленькая и хрупкая, как нуждается в защите и любви. За этими розовыми волосами и дерзким взглядом очень мягкая сердцевина.
Войнова поднимает на меня взгляд и улыбается. Чуть щурится и подмигивает, дает понять, что в порядке. И, если она сама в это верит, то и я должен.
Когда Ксю дергает ручку своей квартиры, та легко поддается. Конечно, там не заперто.
Переглянувшись, мы шагаем за порог друг за другом.
На кухне громко работает телевизор, судя по всему, музыкальный канал. За столом сидит Ксюшина мама. На ней короткий розовый халат, а в руке дымящаяся сигарета. Она медленно затягивается и стряхивает пепел прямо в тарелку с какой-то едой.
Лениво поворачивая голову в нашу сторону, она говорит:
– О, с защитником пришла?
Чувствую, как меня охватывает отвращение к этой женщине. Не хочу звучать, как полная скотина, но кто-нибудь может запретить ей воспитывать детей? Она же их всех сломала.
Нехотя кивнув в знак приветствия и проигнорировав ее реплику, тихо говорю:
– Булка, забирай вещи и валим.
Но она разувается и проходит на кухню. Спрашивает:
– Пила опять?
Вопрос, разумеется, риторический. Даже отсюда я вижу пять бутылок вина разной степени наполненности и две пивные. Глубоко вдыхаю и сую руки в карманы, стараясь держать эмоции под контролем.
– Тебе-то что? – интересуется женщина невнятно.
– Ребенка пожалей.
Ксюшина мама коротко и хрипло смеется. Той же рукой, в которой держит сигарету, приглаживает свои белые волосы. Потом, сощурив глаза, изучает столбик пепла и скидывает его в тарелку.
Говорит:
– Нет уже никакого ребенка, Ксюша. Радуйся.
Я удивленно застываю. Чувствую себя лишним в этой мрачной семейной драме. Что сделать? Уйти? Остаться?