Кстати, одна знакомая так ехидненько на днях спросила, чего это я о женщинах перестал писать – все уже закончилось? Наверное, да. Женщины меня раскусили. Они поняли, что серьезных намерений от меня не дождешься, и потеряли ко мне всяческий интерес. Да и какие могут быть женщины, когда в мире такая сложная политическая обстановка! Может, оно и печально, но зато как славно в таком состоянии Чехов перечитывается. За окном – стратосфера промозглая, а я на кухне пью кофе утренний и Чехова читаю.
Июнь, 2002
ДОКТОР ПРИДЕЛАЛ МНЕ НОВЫЕ УШИ...
Доктор приделал мне новые уши и сказал: теперь вы сможете играть на скрипке. Мне нравится эта манера докторов обращаться к пациентам на вы. Впервые я заметил это в маленьком селе под Львовом. Сельский фельдшер, очень крупного телосложения и очень интеллигентный мужчина, обращался ко мне так: ну-с, на что жалуетесь? Это мне льстило донельзя. Я чувствовал себя человеком уже в пять лет.
Так вот, с новыми ушами (они прямо из упаковки – ни царапинок, ни пыли) я смогу, по словам доктора, играть на скрипке. Но разве у нас купишь настоящую скрипку? И я не претендую на Амати или того же банального Страдивари, просто хотелось бы что-нибудь приличное, а не из ДСП, оклеенное кожзаменителем. Настоящая скрипка должна быть из натуральной кожи с перламутровыми клавишами. Придется в Москву ехать. А пока я наслаждаюсь тем, что слышу не только себя изнутри, но и окружающую действительность.
Надо сказать, что новые уши – новое слышание. В итоге не распознал голоса на автоответчике. Сначала она говорит: солнце мое, позвони мне... А потом она же, а может быть, и другая: сволочь, видеть тебя не могу! (Конечно, не может – я ведь за скрипкой уехал). «Солнце» мне, однако, больше нравится. Вернусь – непременно позвоню. Только вот – куда? Ладно бы у меня было много любимых женщин, стал бы каждой названивать, да и всего делов-то. А то ведь одна! А кто – не помню. Досада какая. Видать, доктор мне вместе с ушами и голову новую приделал. Надо бы в зеркало глянуть да с фотокарточкой в паспорте сличить. И сразу вопрос: если голова новая, смогу ли я ею говорить по-французски и есть лягушек? Давеча Клайман заходил, жаловался, что лягушки у него в магазине не пошли. Кенгурятину разобрали, а лягушатину ни в какую, хотя лягушки выглядели весьма аппетитно – жирные, глазастые и в сахарной пудре. Жаль, что не могу помочь хорошему человеку. Вот бы еще глаза мне новые, посмотреть ими, что я тут вам пишу.
Дело в том, что хотите вы того или нет, но круг замкнулся. Я пишу эти строки, не сидя в конторе за компьютером, а ночью, при свете настольной лампы, за кухонным столом, авторучкой. Совсем как 25-30 лет назад. Только тогда у меня не было газеты и негде было публиковать бред тех времен. Он был чаще всего о несчастной любви. Впрочем, я не только графоманил. Еще было множество контрольных и курсовых. Особенно – по Чехову. Будучи глубоко и искренне красным, я в то время все же недолюбливал революционера Маркса – из-за его однофамильца-издателя. Издатель Маркс в конце прошлого века скупил у Антона Павловича все, что он напишет до конца жизни. Говорят, что издатель надул писателя. А с другой стороны, Чехова ведь не силой или шантажом заставили подписать контракт. Тем более, сам Чехов, как мне кажется, не слишком серьезно оценивал свои работы. Лучшие работы в мировой литературе (тут я могу позволить себе предвзятость).
Нет, все же голова у меня старая осталась. Судя по тому, что новых и шибко умных мыслей не пришло. А что же вы хотели, если я сейчас переписываю ночное произведение, а сам думаю, что надо еще подарки купить родным, чемодан собрать и сделать отпускную прическу. Так что я побежал.
Июнь, 2002
БУДЬ Я ПЕССИМИСТОМ, Я БЫ НАПИСАЛ...
Будь я пессимистом, я бы написал следующий роман.
Он (герой) просыпается и, еще не раскрыв глаз, потягивается и пытается вспомнить, что хорошего ждет его сегодня, ради чего стоит вылезать из-под теплого одеяла в холодную атмосферу, закуривать натощак первую сигарету и брести в личные места общественного пользования. Даже если ничего значительного не предвидится, можно подумать о первом глотке горячего кофе и предвкусить, и улыбнуться... Но вместо предвкушения герой вдруг испытывает беспокойство. Все еще лежа с закрытыми глазами, он пытается понять, откуда оно, а беспокойство перерастает в тревогу и, словно фотография в проявителе в шизофреническом красном свете, обретает конкретные очертания...