Надьку я оставила на огроменном (целых 20 см, можно спокойно стоять) зацепе, под крюком, Михалычу крикнула закрепиться. Впереди пара метров почти ровной стены. Ровных стен не бывает в природе. Без паники. Я сканировала взглядом поверхность скалы, сначала в пределах досягаемости. Вон та штука подойдет. Для чего она подойдет? Чтобы на ней повиснуть на одной руке? Честно говоря, никогда не летала маятником. С верхней страховкой часто срывалась на тренировках, а на скалах не срывалась вообще ни разу. И не хочется. Особенно сейчас. Итак, если я дотянусь до той штуки, какие возможности у меня открываются? Упереться ногами на трение, перекинуть туда левую руку, чтобы освободить правую. А левая у меня слабее. Долго я не провишу (или провисю). От цепа, до края стенки (такая острая грань) - метр. На грани, чуть ниже есть щербинка, три пальца заложить можно. Но я туда не дотянусь, без упора под ноги. А под ноги у нас... Ба, да тут все шикарно! Под ноги у нас продолговатая ямочка размером с пробел на клавиатуре. Носочком упремся. Вот только какой ноги? Надо все продумать. Надо все очень хорошо, пока я так замечательно висю (вишу?) в столь удобной позе, продумать. А пускай-ка мне, пока я думаю, веревку выдадут, метра два, нет, вечно они выдают в притык, а потом, в самый нужный момент, в трех миллиметрах от цели натянувшаяся веревка обрывает твой рывок... три. "Выдай три метра веревки" как можно более четко произнесла я. "Поняла". Надькин голос был совершенно спокоен. И меня это тоже, как ни странно, успокоило. Что я, и правда, кипешую? Я не одна. Два шага назад, и мы в безопасности. Когда я рассчитала каждое движение и получила два мысленных "готов" от мозга и от тела, я не стала ждать ни секунды. Мгновение, и я сползаю на трении по острой грани (это только на картинках скалы вертикальные, на самом деле большинство из них наклонные, и эта тоже). Холодный шершавый камень, трением задирает майку на пузе. Надька испуганно вскликнула, неестественно, видимо на вдохе. Я успеваю продемонстрировать ей самую раздолбайскую свою улыбку - В Надькином спокойствии моя сила, если она запаникует, это конец. Это при Михалыче можно биться в истерике и ломать руки. Он выдержит. А Надькина сила в моем спокойствии. И никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя разрушать эту обратную связь. Так, не отвлекаемся, дел полно. Пальцами ног поймала трещинку (я давно разулась, чтобы лучше чувствовать) - можно выпускать щербинку из рук. Крюк. Трещинку под него я давно присмотрела, слишком узкая для пальца, но крюк войдет. Плохо вошел, неглубоко. Карабин. Надо второй крюк. Но это потом. Сейчас надо отдохнуть. Я вщелкнула усы самостраховки и блаженно откинулась назад.
Сейчас главное не восхищаться собой, чтобы не спугнуть удачу. Удача тут, конечно, не при чем, просто в состоянии эйфории можно так накосячить... У меня такое было однажды, одна дура из группы зааплодировала, остальные подхватили, начали поздравлять. В итоге такое началось... Пришлось смениться.
- Надька, ты там как?
- Отлично.
- Михалыч, нужен второй крюк. У Вас есть "лепесток".
- Отдыхай пока. - Михалыч зазвенел железяками на поясе.
Я позволила себе посмотреть вниз. Собственно, вот наша цель. Огромная, ровная площадка, почти правильный полукруг, вернее, полуовал, и такое же полуовальное вогнутое зеркало над нею. Как раковина двустворчатого моллюска. Собственно, на краю крышки раковины я сейчас и нахожусь. На левом краю, над самым уголком, метрах в восьми от нижней створки.
Тут я заметила, что у меня начали дрожжать руки. Отходняк. Накрыло...
Когда трясучка прошла, а мне на карабине приехал маленький лепесток, я соорудила станцию. Мы вщелкнули вторую веревку и по очереди спустились вниз.
***
На площадке мы провели пол дня. Место было очень красивое, но совершенно пустое. Ни травинки, ни соринки, лишь кое-где - розовая гранитная крошка, осыпавшаяся сверху. Мы ели шоколад, излазили все вдоль и поперек, лежали на краю, свесив головы вниз, а потом сидели на краю, свесив ноги. Если прижаться спиной к стене, на равноудаленном от краев расстоянии, прямо по курсу, едва возвышаясь над уровнем площадки, видна была наша пирамида. Скала была приятного, розово-оранжевого оттенка. Виды были потрясающие. Все было потрясающим. Нас тянуло пофилософствовать о жизни, и мы говорили, говорили без конца. Говорили как никогда раньше, как говорят порой два случайных знакомых у гаснущего, переливающегося углями костра.