- Идентификация личности прошла успешно.
- Какой у нас пароль на вайфае?
- гврхл-раз-два-три-четыре-пять
- Ты тоже на месте.
- Пошли, посмотрим...
Мы подошли к краю площадки, на котором сидели вчера, свесив ноги, и любовались огнями ночного города. Города в поле зрения не было. Ни ночного, ни какого либо. Нагромождение холмов, приправленное зеленью рощ так и сходило на нет, теряясь в синеватой дымке, обещавшей жаркий день. Края, собственно, тоже не было. Прямо у нас под ногами начинался склон, видно, когда-то выложенный плитами, но теперь из всех щелей меж ними пробивалась столь пышная растительность, что пирамида скорее напоминала холм естественного происхождения. От перевала, по которому проходила трасса, вилась в сторону поселка скудная прядка козьих троп и еле заметная грунтовка. Мы бросились к другому краю, чтобы взглянуть на поселок. Поселок наличествовал. Честно говоря, не помню, каким он был, меня куда больше привлекают красоты природы, чем архитектура глиняных мазанок, поэтому он остался в моей памяти слепым пятном, досадным препятствием к созерцанию пейзажа. Сейчас он был таким же малопризентабельным, как и раньше. Вместо зоны отдыха за скучным серым забором с колючей проволокой из земли торчали какие-то металлические конструкции, напоминавшие огромные баки, выкрашенные светлой краской цвета пыли - не то серой, не то хаки. Было так же несколько бараков. От ворот "базы" до поселка вела уже хорошая, изъезженная дорога. Мы молча вернулись к будке без входа. Я перетрясла одеяла, обнаружив в их складках кучу нужных мелочей, и перетащила все в тень. После чего, плюхнувшись на пачку одеял, мы устроили ревизию. Итак, в наличии имелись:
Два шайтан-устройства, притворявшихся телефонами.
Наушники с каким-то диким, толстым треугольным штекером (под который, впрочем, нашелся соответствующий разъем)
Блокнот с гладкой коричневой обложкой и белой, неразлинованной бумагой. На последней страничке блокнота был отпечатан какой-то текст, но символы походили на те, что были на кнопках телефонов и в меню как китайский на кельтские руны.
Авторучка, черная и тоненькая, но очень удобная, хотя писала она скорее как маркер.
Бутылка с водой из прозрачного пластика, несравненно более прочного, чем привычные баклажки, и такая же прозрачная, только мутно-белесая крышка. Вода успела нагреться на солнце, и была отвратительна.
Две пары добротных, кожаных ботинок.
Сумочка-клатч из мягкого, ярко-голубого брезента с множеством карманов и кармашков.
В ней:
Простое круглое зеркальце в черной пластиковой оправе.
Толстенный, с палец, мягкий черный карандаш (видимо, для глаз)
Дензнаки - две купюры по двадцать и одна по десять - короткие, прямоугольные купюры в оранжево-красных орнаментах, очень необычные и красивые. На гербе, насколько я смогла разобрать, как и на многих гербах была изображена птица с распростертыми крыльями. Судя по тому, насколько эти купюры были грязными и небрежно скомканными, это была ничего не значащая мелочь. Еще были монеты - две по пять, одна по десять. Тот же герб, цифра с другой стороны. Интересен был материал - это был не металл, а что-то вроде текстолита, а может керамики. Были они легкие, прочные и какие-то "теплые" на ощупь. Десятка была цвета желтой охры, пятерки цвета киновари, одна потемнее, другая поновее и поярче. Грани монет были не острые, а плавно-округлые. За исключением денег все предметы были однотонные, ярких, насыщенных цветов, без рисунков, надписей, бирок, ярлыков и логотипов.
Четыре растаявших конфеты в ярко-красных бумажных обертках.
Ярко-фиолетовый коробок спичек, с которым мы не сразу разобрались. Открывался он наподобие шкатулки, белые картонные полоски-спички были вклеены головками и загорались при отрыве.
Початая пачка сигарет. Сама пачка была белая, а сигареты - разноцветными. Надька закурила бирюзовую. В воздухе разнесся нежный и пряный мятный аромат.
- О, супер! Попробуй!
Я затянулась, нашла ее весьма приятной, и вытащила себе кирпично-красную. Запахло кедром, нагретой на солнце смолой и деревом.
- Прикольно!
Некоторое время мы задумчиво курили. Несмотря на всю непривычность ситуации на нас накатила какая-то философская отрешенность, к которой начала примешиваться сонная одурь жаркого утра. Гул снизу был привычным и вечным, как шум прибоя. (Кто лазил в горы, знает, что земля всегда гудит - дует ли ветер, шумят ли горные реки, ездят ли автомобили - все сливается в единообразный, монотонный гул, этакий непрекращающийся белый шум, который становится заметен только издалека).