…Антор очнулся от внутреннего онемения только на двенадцатом уровне — сквозь звеневшую в ушах тишину до сознания дошел голос врача: «Ах дурак я, дурак… Старый дурак… Я не должен был говорить при мальчике о таких вещах…» Голос пресекся, и некоторое время слышалось только сопение. Слова ничего не зацепили в памяти — они только разбудили… И нахлынувший поток мыслей, образов, ассоциаций властно и безжалостно потащил за собой, не подчиняясь желанию — Антор уже ярко, в мельчайших подробностях представил себя на месте того… Сейчас, в эту секунду он — один. Жалкая пылинка живого на триллионы и триллионы километров пустоты. Это было убийственно — вся его подготовка эмоциотехника обернулась тяжким потрясением. Глухо промычав, он согнулся пополам, уткнувшись во что-то мягкое… В живот доктора. Держа его, сотрясаемого дрожью, тот что-то говорил мягко и напевно, положив ему на голову большую теплую ладонь; он продолжал уговаривать, пока острота этой ледяной тоски не притупилась, превратившись в тупую ноющую боль. Доктор был хорошим психотерапевтом… Но эту боль он убрать не мог — она останется навсегда. Душевные раны затягиваются в те же сроки, что и физические — но получатели ветеранских пенсий могли бы многое рассказать о том, как мозжат старые, давно зажившие раны… «Как же… Как же он… один…» — жалкие всхлипывания перешли в стон.
— Он ничего не почувствует, — голос доктора звучал отрешенно и спокойно. Антор некоторое время осознавал сказанное — рассудок давал сбои, как точный прибор после сильного удара. Подняв голову, он остановил взгляд на знакомом до последней черточки добродушном лице врача — это лицо оставалось сейчас его единственной опорой в перепутавшемся мире. Глаза их встретились, и доктор серьезно кивнул:
— Он ничего не почувствует, можешь мне поверить… Он избавлен от этого ужаса. Таблетка долгого сна — вот все, что я смог сделать. Наверное, он уже уснул…
Он уснул — среди звезд. Он будет спать до самого конца. Было в этом что-то невыносимо грустное — безмятежный сон и бездна пространства… И, несмотря на облегчение, Антор вздрогнул, словно от холода.
…Доктор молча похлопал его по спине пухлой ладонью и вышел в раздвинувшуюся дверь. «10…10… — лиловая цифра уровня мигала перед глазами, словно хотела что-то напомнить… Да, именно здесь его подловили тогда «палачи»… Сегодня можно называть их так без кавычек — казнь проводили они. И если бы он в последний момент не струсил, кто знает… Возможно, он уже был бы мертв. А кто-то явно хочет его смерти — кто-то безымянный и вездесущий, как дух… Дух смерти, завладевший кораблем. Но сейчас это уже не вызывало страха. Сейчас ничто не могло вызвать в нем страх — самое страшное, что могло случиться, уже произошло…
Хонниец не помнил, как добрел до своей ячейки. Распахнув дверь, он на секунду замешкался… Все то же. Те же койки, те же тумбочки… На койке у Мовая, как всегда, разбросаны блестящие кристаллики деталей — бог с ними, уберет… Привычная мысль проскользнула — и словно испугалась сама себя. Антор тяжело сел на свое ложе, обхватив голову руками, и на минуту замер, бездумно и бессмысленно. В ячейке еще обитал афран…
Вокруг царила непривычная тишина. Не было шума голосов из-за стены, не слышны зычные окрики самого Ойла, смех вечно растрепанного Шавры, пытающегося очередной немудреной шуткой оттянуть неизбежную взбучку… Траурная тишина забрала тупичок Дрянца Ойла — из сенса здесь больше не будет… Поймав себя на этих мыслях, Антор вздохнул и отнял ладони от лица. Еще раз окинул взглядом каморку — обыска здесь не делали, все оставалось на местах… Кого может интересовать их жалкое имущество, пропущенное через десятки фильтров… Антор не сразу сообразил, что его обеспокоило — любовь к порядку стала его второй натурой, а куча тряпья, забитая между койками, была прямо вызывающей. Нагнувшись, он ухватил ее и вытащил на свет… Это был его собственный старый комбинезон, который он так и не удосужился выбросить — кто-то скомкал его и бросил здесь… Кто-то? Положив комбинезон на койку, он лихорадочно ощупал его — вот! В верхнем левом кармане обнаружился наспех сложенный кусок индикаторной прокладки. Он осторожно развернул хрустящую пленку — и в глаза сразу бросились темные буквы, выведенные электродом паяльника: «Дорогой Антор!..»