— Но мастер может и сам уйти…
— Ты забыл законы? В Москве еще строже, чем в Питере. Если мужчина хочет уйти, он уходит, но оставляет коммуне всё. Женщину он тоже забрать из города не может. Но от немца многие возвращались, там хорошо жить, и наших мамочек не обижают. А от азиатов никто не возвращался. Анна говорит, там женщин одевают в платья из золота, но не выпускают одних из дома. Там у одного мужчины может быть три жены…
— У них и раньше так было принято.
— Я не знаю, что было до Большой смерти, Артур Кузнец. — Надя расставляла на скатерти блюда с соленьями. — Но я вижу, что стало бы со мной, если бы караван дошел. Я ходила бы в золотом платье, и дети мои…
— Опять ты про золото?! — Коваль, забывшись, хлопнул по колену правой рукой и чуть не завопил от боли.
— Я не про золото, Кузнец… — Жена подошла к нему вплотную, обвила шею руками. — У тебя столько шрамов, ты стал, как настоящий солдат… — Она поцеловала его в лоб, туда, где остался след от когтей. — Я говорю о том, что счастлива с тобой. Я говорю о том, что ни о чем не жалею. И мне грустно, когда я вижу, как ты не спишь ночью. Молчи, молчи, дай мне сказать… Когда ты веселый, я радуюсь вместе с тобой, потому что ты — мой мужчина. Но я вижу, как иногда ты скучаешь о другой женщине. Ты умный, ты был книжником, и до сих пор читаешь. Ты думаешь, что тебе нужна умная жена, такая, как Арина Рубенс. Умная, смелая, как воин, красивая, сильная. Я не такая, Артур, я не умею читать, я не всегда понимаю твои слова. Когда ты болел, когда Исмаил привез тебя из Москвы, и лежал целую неделю горячий, ты называл меня Наташей.
Я не хотела это вспоминать и никогда бы не вспомнила, но сегодня ты начал ругать меня из-за чужих мужчин… Эта Наташа, она была твоей женой до года Большой смерти, да? Ты любил ее, Артур, я понимаю. Она, конечно, была не такая дура, как я. Она умела читать и управлять мотором и еще много чего. Тогда женщины вели себя иначе, да? И ты много раз говорил с ней, пока лежал горячим, а мы тебя лечили. Ты говорил и просил у нее прощения. У меня ты никогда не просил прощения, Артур. И со мной ты никогда не говорил так, как с ней. Я многого не поняла, о чем ты говорил, но я не сердилась на тебя. Потому что ты мой мужчина, Артур Кузнец. Я и сейчас не сержусь… — Она поцеловала опешившего мужа поочередно в оба глаза. — Я только не хочу, чтобы ты думал, что я живу с тобой, потому что так решил Исмаил или кто-то еще…
— Я так не думаю! С чего ты взяла?! — Он чувствовал, что краснеет, и ничего не мог с этим поделать.
— Ты думаешь… — Надя закусила губу и на секундочку стала той же девчонкой, которую Коваль когда-то выносил из огня. — Ты думаешь, что счастье — это что-то громкое… Я не знаю слов, Артур. Ты думаешь, что в Питере тебе было бы лучше, потому что там столько людей и женщин… Знай только, что, если ты уйдешь и останешься там, я всегда буду тебя ждать. Всегда, пока земля не заберет меня…
36. Тайна старой бочки
— Так!! Это что за слезы?! — В дверях стоял Прохор Второй, баюкая на плече новорожденного медвежонка. Из-за его могучей спины выглядывали Анна и две лукавые мордашки ее дочерей.
Надя вскочила, утирая глаза, и завертелась, рассаживая первых гостей.
Артур чувствовал себя немного оглушенным и не сразу сообразил, что это такое горячее лизнуло его в нос.
— Вырастишь сам! — громоподобно вещал Прохор. — Если что, Четвертая тебе поможет. Самый сильный в помете, должен быть самым сообразительным. Николку не подпускай, не удержит. Эй, Клинок, ты меня слушаешь?
— Да, я слушаю, учитель… — Коваль перевернул медвежонка, ощупал лапы, заглянул в глаза. — Спасибо тебе, это дорогой подарок!
Анна принесла еще более ценный сувенир — полный набор оживляющих лекарских снадобий взамен того, что пропал вместе с конем на ярмарке. В многочисленных кармашках кожаного пояса в пузырьках и мешочках таились такие редкости, за которые любой озерный колдун отдал бы если не руку, то половину зубов. Причем Анна не рыскала по полям, она чувствовала растения издалека и никогда не запоминала их названий. Обе дочери, Третья и Четвертая, подарок приготовили сообща. Несколько странный выбор для девочек-подростков, но обе очень старались. В плотном мешочке гудел пчелиный рой.
— Это солдаты! — гордо заявила Четвертая. — Ты будешь их кормить, и они будут тебя защищать. Ты ведь не умеешь сам приручать пчел… — и немедленно получила подзатыльник от матери.
Пришел Исмаил и положил на стол нечто длинное, завернутое в промасленную тряпку. Присутствующие дружно закрутили носами. Коваль уже понял, что под ветошью скрывается металл. Такие подношения были совсем не свойственны лесному народу, стремящемуся избегать игрушек ушедших времен. Артур развернул тряпки и ахнул. Незнакомый ему «никонов», модификации двадцатого года со складным кевларовым прикладом, лазерной оптикой и вороненым глушителем на подвижном стволе. Четыре спаренных рожка патронов. Оружие буквально плавало в густой жирной смазке.