— Конечно. Но горе-дипломат? Излишняя скромность. Вы, как я вижу, можете быть и настоящим дипломатом, не только заниматься репатриацией репрессированных.
— Боже вас сохрани похвалить меня моему начальству! — Наконец-то мы оба улыбаемся. — Я все еще не оставил мысль, что когда-нибудь буду руководить большим заводом. Проектировщиком я уже быть не могу, слишком поздно. Но я мог бы воспитать на практике многих хороших специалистов. Я все еще мечтаю об этом иногда.
— Было бы здорово, — говорит он, почти расчувствовавшись.
— У вас тоже все будет хорошо, — и прибавляю: — Возможно, полгода в санатории. Потом… Где бы вы хотели работать? — Я спрашиваю очень неуверенно, да и он отвечает неискренне, видно по тому, как начал.
— Например, в картографии. Это была моя мечта в детстве. Конечно, тогда я хотел быть великим путешественником, который сделает карту «белых пятен». И всегда где-то в районе экватора. Начитался Жюль Верна. А теперь я хочу быть только картографом. Может быть. В каком-нибудь бюро. Да и туда меня не возьмут. Туда с судимостью не берут.
— Это смешно. Это навязчивые идеи! Полгода в санатории, и вы избавитесь от этого. этого пессимизма. — Я и этого подбадриваю: «Все обернется к лучшему», но это не бедняга Тренд, он такой же сильный, как я.
— Вы думаете? — Он уже нападает на меня. — Санаторий. Расстроенные нервы? И тому подобное? Так вот, повторяю, я готов молиться коммунистическому Господу Богу, чтобы у меня была мания преследования. К сожалению, боюсь, что во мне говорит не мания, когда я утверждаю, что мне нужно как можно скорее попасть отсюда, то есть из Александрова, на родину, или же, если этого не произойдет в ближайшее время, то поезд повезет меня оттуда только в Сибирь.
— Смешно! В истории ничто не повторяется.
— А по Марксу, трагедия может повториться как комедия (Высказывание Гегеля, обычно приписываемое Марксу.). Но только не здесь! Если только не называть комедией многократное повторение трагедии. Но как бы там ни было, я хочу быть свободным.
— Абсолютная свобода?
— Сейчас вы опять желаете посмеяться над интеллектуалом? Не правда ли? Так я скажу вам, чего я хочу. Очень просто. Я хочу, чтобы у меня была записная книжка, куда я мог бы записать адреса и телефоны моих друзей и знакомых. Правда, это не много? Далее, чтобы мне не нужно было бояться, что моя записная книжка когда-нибудь может навлечь беду на моих друзей и знакомых. Такая свобода возможна сегодня в Венгрии?
— Возможна.
— У вас есть такая записная книжка? А если есть, то не боитесь ли вы за своих друзей, если можно спросить?
Это «если можно спросить» отвратительно… Но мой голос сдержан.
— У меня нет такой книжки, потому что необходимый список есть у моего секретаря.
— Достойный дипломата ответ. А те, что вы не хотите доверить своему секретарю? Такие адреса у вас есть?
— Нет.
— Мой адрес вы тоже запишете?
— Конечно.
— Смелый поступок, и успокаивает. Видите, это успокаивает. — Он встает. — И на этом я хотел бы сейчас уйти.
— Неофициально я могу еще добавить, что Венгрия просит о репатриации девяноста семи человек, тех, в ком есть срочная необходимость. Вернутся все, кто захочет, но существует и список в соответствии с государственной важностью. Вы, надеюсь, не возражаете против этого? Кстати, вы в этом списке третий.
— Quel bonheur, quel bonheur.(«Какое счастье, какое счастье» (фр.)). А кто первый?
— Зоргер (Игнац (Игнатий Васильевич) Зоргер (1892–?) — переводчик, полиглот, редактор издательства «Иностранный рабочий». В то время жил в Александрове, в самом конце 1948 или в начале 1949 г. был повторно арестован. Погиб в лагере или в ссылке.), переводчик, полиглот.
— Признаю, он по праву первый. Знает двадцать семь языков, переводит с одного на другой.
— Вы с ним встречаетесь?
— Конечно. Он тоже живет в Александрове. Сейчас учит латышский. Видно, ничего другого ему учить уже не нужно. А следующий?
— Второй — менее известный товарищ. Вероятно, он стал важным тогда, когда вы и я были изъяты из обращения.
— Очень может быть. А кто составлял список?
— Дома, в министерстве внутренних дел.
— И я под номером три?
— Вот видите!
— Словом, я должен бы радоваться. Охотно бы, но я что-то устал.
— Я тоже. Но я должен сказать еще кое-что… Мы сегодня здесь только и делали друг с другом, что рассматривали, как, скажем, синюю лакмусовую бумажку, не покраснела ли, красную бумажку — не стала ли синей. Кислота или щелочь? Щелочь или кислота? Это утомительно, когда два человека, которые уважают друг друга, близки друг другу, постоянно испытывают друг друга.