— Утомительно и грустно. Прошу вас, отнесите это на счет плохого состояния моих нервов. Но сути это, к сожалению.
— Я прекрасно понимаю, что вас распирает страшная ненависть. И я не удивляюсь, что вы так предвзяты. Хотите вы или нет, я отношу это на счет состояния ваших нервов. — Он направился к двери, я иду за ним, и в дверях он говорит:
— Потому что суть не в этом. Для меня вопрос в том, излечимо ли растление, зараза, поразившая людей, — я говорю людей, хотя я с полным правом мог бы сказать: человечество, — и что самое важное: можно ли избежать этого в будущем? И я смотрю на это, не думая о моих личных обидах, холодно и бесстрастно, как врач. Кому не мешает мыслить сострадание к больному. Таким я представляю и моего бедного брата.
Но теперь он хватает мою руку, у самого плеча, заталкивает назад в кабинет и закрывает дверь.
— Я не это хотел сказать как последнее слово. А то, что я могу быть коммунистом только в том случае, если открыто и перед всем миром будет признано, что те, кто сделали с нами это, — не коммунисты.
— Это вопрос тактики.
— Тактики? Тогда еще одно, только для вас: хорошо подумайте перед тем, как повторять, что Тухачевский — предатель.
— Откуда вы знаете, что нет?
— Я знаю стольких людей, которых называли предателями, хотя они были честными людьми, что мне теперь очень трудно поверить в то, что среди тех, кого в этом обвиняли, был хотя бы один предатель. Я хорошо знаю, что вы хотите сказать. Да, так говорить преувеличение. Но что в случае Тухачевского не преувеличение, это точно. О более простых и ясных случаях я даже не говорю. Вот…
Мы пожимаем друг другу руки, он обнимает меня. Записывает свой александровский адрес. А я записываю на листочке из записной книжки мой пештский адрес и телефон и отдаю ему. Он кладет его в пришитый изнутри к ватнику карман. Мне знакомы такие карманы. Ни он, ни я не говорим о том, что он снова приедет. Зову Илону. Ей он говорит:
— Недели через две или три, если позволите, я опять приеду. Простите, пожалуйста, за беспокойство и за то, что так засиделся.
Но это он говорит для проформы. Илона вышла. Он чувствует то же, что я: мы мучительно прощаемся навсегда. Или все-таки нет?.. Что мы еще можем сказать друг другу?
Выходим в прихожую. И тогда вдруг, уже в прихожей, когда он уже надел пальто, он смотрит в зеркало. Я стою за ним. И мы видим себя и друг друга в зеркале. Лицо его ужасно. Он поворачивается ко мне. Мы в упор смотрим друг на друга. Но разве я в этом виноват?..
— Ты говоришь так, как старый доктор, который двадцать лет успешно пользовал от триппера, а сейчас его лавочке пришел конец из-за пенициллина.
Я готов его ударить. Это-то зачем? Это и Илона могла услышать. В коридоре. Разве я виноват?
Он открывает дверь и кивает дверному косяку, стене. Да, стене. Подло так прощаться.
IV. Что важно юному Тренду
Мамуля всегда приходит, если ей что-то нужно. Если ей не нравятся мои ботинки, и она хочет купить другие. А если мне нужны ботинки и я приду к ней, этого она не любит. Она совсем меня не любит, совсем. И я не люблю мамулю, и я знаю, отчего. Много отчего, только ей сказать не могу. Чтобы она обиделась?.. Не стоит. И пусть мы не любим друг друга, даже лучше… Через два года, так она сказала, она отдаст меня в гимназию. А я не хочу жить с ними, я поступлю в техникум. Отчиму даже больше понравится, если я не буду гимназистом. Он тоже им не был. Он неплохо ко мне относится, может, даже больше любит, чем мамуля, только я не его сын. Я не его сын, и я не хочу быть его сыном, и если я все-таки поступлю в гимназию, то только чтобы не делать того, что он хочет. Могу пойти в армию, в связисты. Утром мамуля пришла предупредить: «Придет один друг, из лагеря». Но он не знал моего отца, тогда что мне до него. «Будь вежлив». Это я могу, подумаешь, делов-то. Мой отец умер, а другие лагерники меня не интересуют. Да теперь и нет лагерей.
Я знаю, как умер мой отец. Баница принес тетрадку, которую отец писал там. Мамуля поблагодарила, завернула в белую шелковую бумагу и положила в комод под белье. Она ее ни разу не достала. Я следил, она никогда ее не читала. Я положил знак на шелковую бумагу и часто проверял. А я прочел, все-таки прочел. Один я, но позже.
Мой отец был порядочным трусом, не хотел бежать. Баница хотел, чтобы он бежал, но отец сказал, что устал. Устал? Струсил! Он терпел, когда получал пощечины. Я бы ни за что не стерпел, чтобы мне дали пощечину. Он пишет о своих старых смешных любовных историях. Он рано начал, даже смешно, чуть ли не с пеленок. Я такого не делаю. Настоящему спортсмену такими вещами не пристало заниматься. Первым делом я стану олимпийским чемпионом по плаванью на сто метров. А уж потом, когда буду чемпионом, познакомлюсь с девушкой, тоже чемпионкой по плаванию.