Отец пишет, ему легче знать, что дома его никто не ждет и что он никому не нужен. Мамуле, конечно, не нужен, мне, думаю, тоже не нужен.
Когда Баница принес отцовскую тетрадку, мамуля заплакала и сказала: «Ах, я не могу это читать». «Когда-нибудь в другой раз», — сказал Баница, и тогда мамуля завернула тетрадь в белую шелковую бумагу. И так никогда не прочитала. Я тогда был еще совсем маленьким и читать не любил. Я прочитал перед нашим отъездом сюда. Жалко, что только в последний день, когда в доме полный кавардак стоял, потому что складывали вещи.
Отец пишет, что оставил какое-то завещание в Гёде (Село (теперь город) на правом берегу Дуная в 25 км к северу от Будапешта.). Я его найду. Как только вернусь домой, поеду в Гёд. Мамуля тоже говорила, что отец, перед тем как его забрали, жил на даче дяди Гезы. Дядя Геза сбежал с немцами, сейчас он в Австралии, а дача развалилась. Но я проведу раскопки на участке, вроде как в Аквинкуме (Древнеримский город на северо-восточной границе провинции Паннония, на левом берегу Дуная (на территории нынешнего Будапешта).). Но в Аквинкуме — одни никчемные камни, а тут я найду завещание.
Мамулю не интересует Гёд. Гёд — частная собственность. Мы против частной собственности, это Баница и мне объяснил. Понятно. Мне тоже Гёд ни к чему, на Балатоне получше. В Гёде я только проведу аквинкумские раскопки, а потом Аквинкум не нужен. Я не хочу учить латынь, зачем мне гимназия. Я стану радиомехаником и буду делать телевизоры. Гораздо лучше, чем сейчас, и всё там будет крупнее и такое, что хоть в руки бери, только всё будет за стеклом, как в витрине. Вроде той витрины в Лондоне, которую мы с мамулей видели на Бонд-Стрит, только тут будут не восковые фигуры и пластмассовые штуки, а всё будет двигаться, как живое, хотя не живое, а передается с расстояния сорок тысяч километров, а для этого нужна очень высокая телебашня, потому что картинка может передаваться только по прямой. Если на пути будет гора, сигнал прервется. Но с очень-очень высокой башни картинку можно передавать. Мамуля этого не понимает. Она даже электрического звонка починить не может.
Баница рад, что я могу починить звонок, и, когда чинит электропроводку, он мне все показывает и даже купил мне ящик с инструментами… Мамуля хочет, чтобы я учил языки. Сейчас я должен учить русский и английский. У меня нет способностей к языкам, но этого хочет мамуля. И я должен сидеть в комнате, пока не сделаю уроки. Пока уроки не сделаны, нельзя идти на каток. А я все время думаю о том, что мне нельзя выйти и я должен здесь сидеть, и мне никогда не выучить слов. И тогда я немножечко катаюсь в комнате. Пируэт на полу, паркет начищен до блеска, скользкий. Потом прыжок, из прыжка пируэт, и, не успел я остановиться, входит мамуля и сердится. К чему мне учить русский и английский, молод я еще для этого.
Мамуля всегда сердится. На меня всегда, но и на дядю Пишту часто. И командует. Она хочет, чтобы я называл дядю Пишту папой, а я на это про себя: Баница. Я не хотел называть его папой, а дядя Пишта. «Называй, как хочешь», и с тех пор я зову его дядя Пишта. А про себя чаще всего Баница. Мамуля перед Нуши говорит про него: «товарищ советник». С Нуши она всегда ласкова, называет «Нушика». По телефону тоже: «Хэ-лло-уу», «Дорогая!», «Очень мило!» Но когда не по телефону: «Я этого не потерплю!» Вот так.
С Баницей тоже началось с телефона. С приятного телефонного голоса, с этого сладкого до приторности телефонного голоса.
«А. Да. Я. Да. Тогда. Ах! Вы знали?» И тут голос стал очень грустным. «Бедный». «Ах, прошу вас, спасибо, что позвонили». А потом о квартире: «Ну, как вам сказать. Сравнительно неплохо. Прежнюю квартиру разбомбили, когда брали город, мебель, так, с бору по сосенке, что собрали для меня из остатков мебели в кафе Нью-Йорк. Боже мой, что поделаешь! И на том спасибо.» «С продуктами? С продуктами. Ну, с учетом обстоятельств. Кое-как обходимся». «Да. мой сын тоже». «Привезли его записи? Ну, конечно же, интересует.» «Очень хорошо». «Ну, тогда заходите». «Ах, когда? Только не сегодня. Как раз сегодня не могу».
Ну, ясно, не могу, мамуля, в тот день ты была занята. «Конечно, нет. В любое время». «Вечером я всегда дома. Хотя, знаете, сейчас я работаю секретаршей, и лучше, если вы позвоните заранее». — Баница, видно, спросил, не нужно ли чего?
«Нет. Ничего другого не нужно. Ничего». Потом: «Да». И еще: «Да». «Это я только так сказала. Хотя сейчас модно жаловаться, но я жаловаться не люблю… Словом, не присылайте, а принесите. Хорошо?»