Она платит за гарнитур. Еще остались деньги. Покупает позолоченные часы в стиле ампир, на белом эмалевом циферблате имя парижского мастера. Покупает еще два канделябра, они в комплекте с часами. У нее все еще остались деньги, это вырученная за проданную жене Кешерю мебель сумма. Она
выбирает пять восточных ковров. Вытканные столетия назад в Таджикистане и Бухаре молитвенные ковры. Но потом отказывается от ковров.
— Я еще подумаю, — говорит она. — Пока доставьте гарнитур, часы и подсвечники.
Она отказалась от ковров. В Пеште тоже можно купить ковры, пусть не такие красивые, и подороже. В задней комнате магазина она посмотрела и несколько старинных православных икон. Очень хороши… Благодаря библиотеке Рихарда Тренда, многим музеям, которые они повидали вместе с ним, Равенна, Венеция, а также собственному и, возможно, унаследованному от отца чутью она безошибочно это видит. Она быстро подсчитывает в уме, как выгодно было бы купить иконы. Они дешевы, русские не покупают икон. Она представила себе новую пятикомнатную квартиру, где в большом холле — потрясающие, темные и всё же огненные картины. «Эта итальянка совсем не дура». Но Баница не позволит повесить на стены «святые лики». В холле все будут видеть их, и именно поэтому они должны быть в холле! В конце концов, то, что для православного «святой лик», в Пеште просто произведение искусства. Баница действительно мог бы их купить. И именно в холл, чтобы никто и не подумал, что мы что-то хотим скрыть.
Она нюхает иконы. Дерево пахнет мышами, за столетия запах краски и лака выветрился.
С досадливой гримасой она отказывается от икон. «Я с ним поговорю». И ковры тоже не покупает. «Я с ним поговорю. Или будем практичны. Тоже хорошо».
Она велит ехать назад в дипломатический магазин, где покупает ещё девять верблюжьих одеял, все, что еще оставались в магазине.
— Приходите после первого, — оправдывается вежливая продавщица по-немецки. — Мы опять получим.
— Гут.
Они приехали домой. Она ждет, пока Нуши и шофер выгружают вещи. Потом идет в квартиру, стучит к Банице.
— Я продала эту рухлядь, — показывает она вокруг.
— Хорошо.
— Я велю перенести их к Кешерю.
— Правильно.
— Прошу тебя, собери свои вещи.
— Позже.
— Привезут другую мебель.
— Какую мебель?
— Которую я купила. Чудесная. И почти даром.
— Пусть привозят.
— И куда же ее привезут, позвольте спросить, пока эта еще здесь?
— Мне какое дело.
Илона резко поворачивается и хлопает за собой дверью. Нуши ждет ее в прихожей со свертками.
— Отнесем в детскую.
Юный Рихард Тренд слышал шум, слышал, как вносили свертки. Он сидит за столом, перед ним книга, сейчас он образец прилежания. С укором глядит на них, когда Нуши, локтем открыв дверь, вваливается с большими свертками. Зачем они мешают? Верблюжьи одеяла — два огромных тюка, их пришлось проталкивать в распахнутую настежь дверь. Плохая оберточная бумага рвется.
Юный Рихард Тренд недовольно смотрит, что один тюк занял всю кушетку, а другой — половину пола. Он встает, дотрагивается до упругого свертка, под надорвавшейся бумагой видит, что принесли, и на оставшемся свободным кусочке пола пускается в дикий танец.
У верблюда один горб, а может два А бывает что четыре… вот это да!(Ууплеты из оперетты венгерского композитора Пала Абрахама «Последняя девушка Веребей» (немецкое название: Der Gatte des Fräuleins, 1928).)
Истошным голосом поет он назойливый пештский шлягер.
— Прошу тебя, не валяй дурака!
От раздраженного, нетерпеливого тона он еще больше расходится.
У верблюда один горб, а может два
А бывает что четыре. вот это да!
— орет он во весь голос.
От гнева у матери наворачиваются слезы на глаза. Она выбегает из комнаты и со всей силы хлопает дверью. Нуши бесшумно выходит за ней.
Баница сидит за письменным столом и не вынимает вещей из ящика. Весь вечер он спрашивает у себя и у Эндре Лашшу: «Кто убивает с легким сердцем? Трусы или храбрецы? Кто убивает с легким сердцем? Трусы или храбрецы?»
Кто убивает с легким сердцем? Трусы? Храбрецы?
«Трусы».
— Храбрецы. Вы тоже такой, Лашшу. Вы улепетнули с легким сердцем, а я остался там, и знайте, десять лет я радовался — несмотря на все невзгоды радовался, — что вам удалось выбраться в Вену. А теперь вот тебе на, я трус. Я не сказал, щадя вас, но теперь знайте: вы мой должник. И не думайте, что вы можете бессовестно наносить удары, бессовестно. «Старый трипперный доктор»? А кто тогда вы? Вы дошли до того, что готовы отдать власть буржуям, заигрывающим с фашизмом буржуям. Во имя абстрактной истины дать им в руки оружие, против меня, против нас! Ситуация простая. Нет эксплуатации, а если нет, то открыты все пути. Это для вас только побочное обстоятельство?