После московского тумана и слякоти здесь звездное небо, твердый снег, нет ветра. Высоко поднимается паровозный дым, горячий пар, наверху барашки облаков, внизу, под паровозом, горячие барашки пара. Почти счастье, так красиво. Ведь я всё равно уже никогда не увижу затянутого льдом Балатона^
За мной кто-то идет, но меня это не волнует. Они уже остановили бы. Зачем им идти за мной, зачем терять время. «Стой!» — и я должен остановиться.
— Эй, сосед!
Это сосед. С которым мы живем на одной улице, кто и в поезде был соседом, только молчал. А сейчас зачем он меня окликнул, чего хочет? Ведь мы никогда не разговаривали друг с другом. И зачем бы нам разговаривать? Разговаривать не рекомендуется. Власти не любят, когда видят нашего брата вместе. А если любят? Любят, если один из нас стукач. Но стукач — это уже прогресс, раньше и на этом экономили. «Подписывай, сволочь!» — для этого стукача не требуется.
Он поравнялся со мной. От вокзала из-за забора проникает тусклый свет фонарей. Я вижу худощавого соседа, отвислые усы.
Он даже не называет своего имени, но я утром смогу узнать у своей хозяйки.
— Ну, что скажете? — спрашивает он и ждет. У него глубокий, хриплый бас, голос сильнее, чем он сам. Кто он? Хозяева узнают от соседок, они носят бланки прописки в милицию и примечают соседских жильцов.
— О чем? — спрашиваю осторожно. Не хочу я ни о чем высказываться, особенно если спрашивают.
— Хозяин и Тито переругались.
— Их дело.
— Их дело? — Он безупречно говорит по-русски, но слегка нараспев. Может быть, еврей, здесь это считается национальностью. — Их дело? — повторяет он. — Гм. «Паны дерутся, а у холопов чубы трещат».
— Старая пословица и справедливая.
— Тито молодец. Сначала увез домой всех югославов и уж потом сцепился с Хозяином.
— Если увез, то тогда почему? — спрашиваю я, играя под простачка, как в лагере.
— Не в том дело. Вы действительно не знаете, почему они сцепились?
— Откуда мне знать?
— Очень просто. Хозяин хочет, чтобы Тито провел раскулачивание.
— Ну и что?
— А Тито не хочет. Что он, дурак, что ли! Он разбил немцев силами крестьян. Если теперь он выступит против крестьян, кто его будет поддерживать? В крестьянской стране? Никто.
— Ну и что?
— Тогда ему нужно будет просить помощи у Хозяина. Да не просить, умолять.
— Я думаю, он поможет.
— Ай-ай, еще как поможет. Очень даже поможет. Так поможет, что и без Тито сможет править югославами.
Он говорит так ясно, что я не решаюсь ответить. А ведь здесь, на путях, нет свидетелей. И это не провокация. Если захочет донести, все равно скажет все что угодно. Видно, не боится даже, что я на него настучу. И все же я осторожен, да и не нравится мне, что он так откровенничает.
— Откуда вы взяли? — спрашиваю я небрежно.
— В Москве говорят, там все знают. Вы не слыхали?
— У меня нет таких всезнающих знакомых.
— У меня еще остались.
— И как же они объясняют?
— Объяснять? Мне? Я и сам понимаю. Хозяин не терпит популярных людей. Не терпит, если за кем-то стоит сила. Он для него предатель, троцкист, фашист, вредитель, шпион. Ему нужны те, кто никому не нужен. Повсюду в стране правят проходимцы.
Хочет спровоцировать?
— Ну, положим, — отвечаю, — но ведь они победили в великой войне.
— Война, да. Но кто победил? Он! Он, великий полководец, великий организатор, великий ученый. Пусть кто-нибудь попробует сказать, что не он выиграл все битвы. На другой день хлоп — и ему каюк.
— Это другой вопрос.
Видит, что я не хочу отвечать, и замолкает.
Мы дошли до шлагбаума и повернули на улицу, еще два угла — и наша улица.
— Что вы купили? — спрашивает теперь мой худощавый спутник басом.
— Ничего.
— Как, были в городе и ничего не купили?
— Нет.
Слышны только наши шаги, на улице ни души. В нескольких домах в окнах свет. И все же теперь мы идем по улице, и мой тощий сосед говорит иначе, чем когда мы шли по путям, даже голос его стал тоньше. Тоньше или более хриплым. Словом, не провокатор?
— Если, например, — говорит он, — конечно, я говорю только к примеру, — добавляет он, — вы сами поедете в город или к вам приедет знакомый из Москвы, попросите его, чтобы привез печень трески. Консервы. Вы уже ели?
— Нет, — отвечаю я, хотя ел. Дмитрий Сергеевич угощал меня этими консервами в прозрачном, почти белом жире, собственном соку. Им удалось прикопить в геологической экспедиции.
— Вкусно, и в десять раз дешевле картошки, — продолжает сосед. — Я имею в виду калории. Стоит столько, сколько килограмм картошки. Выгодно, не так ли?