— Нужно? И можно? И это твое дело?
— Мое. Потому что найдутся такие, кто захочет уберечь родину «от великого потрясения».
— И все-таки, что ты сказал своему другу?
— Всё. Всё, что случилось, что происходит и что нельзя терпеть.
— И от этого не будет беды?
— Нет. От того, что сказал, не будет.
— Ты в этом уверен?
— В мире нет ничего, в чем я был бы больше уверен.
— Скажи, а Виде ты тоже так доверяешь?
— Вовсе нет. Только потому, что он мой земляк? Об этом даже речи быть не может.
— Хорошо. Потому что я только посмотрела ему в глаза и знаю — Иуда. Он продаст. Сначала тебя, потом меня. Тебя за полцены, за двадцать шекелей серебра.
— Я в этом не так уверен, но у тебя верный глаз, возможно.
— Не во всем, но людей я чувствую.
— Я с ним почти не разговариваю. «Здравствуй. Как дела?» Между прочим, как я заметил, ты его больше интересуешь, чем я.
— Это неважно. Но если это так, тем более будь с ним поосторожнее. Вчера он был здесь. Сказал, что какого-то Раба или Рааба арестовали. Ты знал его?
— Я знаю, кто это. Значит, уже до этого дошло?.. Это… Здесь, когда я сошел с поезда, ко мне подошел один человек. Он тоже живет здесь, лагерник. Он сказал, вряд ли мы сможем уехать на родину. Хозяин и Тито разругались, и знаешь, мы, лагерники, быстро делаем выводы.
— Если монетку подбросить, она упадет.
— Обязательно. Мы и об этом говорили с Баницей.
— А стоило?
— Стоило. Я сказал ему, чтобы он поспешил, если хочет помочь. Порядочный человек, преданный, чистый. Да и все другое надо было прояснить. Я говорил с ним, видишь, как время торопит, по праву последнего слова. Ты знаешь этот юридический термин.
— Термин знаю. Но ты там не был обвиняемым.
— Нет. И он тоже не был. И, тем не менее, я так напал на него, будто я прокурор, а ведь я… потому что каким толстокожим, жалким существом надо было быть, чтобы всё это выдержать, вместо того чтобы умереть. Мне давно нужно было одичать, с ума сойти.
— Это всё еще будет, может, уже и дошло до этого. — Он посмотрел на меня. — Но я, — я погладила его руку, — уверена, что у нас еще есть время, месяц, может, два, три. Пока машину запустят, пока доберутся до нас. Я знаю, что больше месяца назад некоторых жен (Жена — жены врагов народа.) уже забрали. Только я не говорила.
— Как бы то ни было, у нас только дни, минуты.
Я не ответила. Я знала это и видела, что он просто в отчаянии.
— Возможно, ты все же попадешь на родину.
— Мы уедем вместе.
— Зачем мне быть тебе обузой?
— Не говори так. Мы вместе поедем ко мне домой, на мою родину. Правда, будет так!
— Я поеду за тобой, если ты меня позовешь оттуда. — Я чувствовала, что я снова поеду в Казахстан. в Сибирь. и, может, я буду чувствовать, что обуза он. потому что или один из нас, или другой. Я уже его жалела, больше жалела, чем любила.
— Не беспокойся обо мне, — я утешаю его, — хоть у меня и никого нет, меня много куда зовут. В Казахстане одна моя бывшая товарка, она пишет, что там мы проживем. И сестра младшая тоже зовет, у нее муж моряк. Он не такой, как у старшей сестры, у той муж из органов. Когда они поженились, он был всего лишь захудалым пограничником, а теперь майор. Моряк — тот хороший. Если выпьет — плачет, и сестра пишет, что меня жалеет очень.
— А майор?
— А. Он не следователь. Во всяком случае, сестра это отрицает. Но пригласить меня к себе в квартиру боится.
— Ты одна. Совсем одна.
— Да, с тех пор как мой отец умер от голода во время блокады Ленинграда. Он меня больше всех любил, разрешал мне подниматься даже на шхуну, хотя туда женщин не пускают. Я помогала латать паруса. Это трудно, но я была как мальчишка.
— А теперь сама женственность.
Я погладила ему руку, взяла его рубашку и портянки.
— Пойду замочу.
— Нет. Не нужно меня обслуживать. Очень тебя прошу…
— Я и для других делаю это. Это как раз неважно.
— Ты очень сильная.
Он сказал это именно тогда, когда я уже готова была сказать: «Давай вместе покончим собой». Но к чему говорить? Ведь он, может быть, и не захотел бы, только я. Я отнесла его рубашку и вернулась с раскроенным платьем золовки, хотя бы сметаю.
— Не шей сейчас.
— Время идет быстрее.
Он немножко обиделся. Уже. Но быстро простил, я обещала, что схожу с ним на рынок за карточками и картошкой. Рассказал, что тот попутчик посоветовал купить печень трески, это дешевле. А потом, пока я шила, я рассказывала ему, как малому ребенку, как ловил рыбу мой отец, как мы сушили сети. Отец сидел во дворе целыми днями, не разговаривал, только курил трубку, а когда я подходила, гладил меня по голове. Только я решалась подойти к нему.