В заявлении Прокурору МВО в связи с пересмотром дела, написанном в Москве 20 апреля 1955 года, отец подробно описал методы следствия (цитирую дословно):
«Первые допросы начались в марте… Предварительно меня 5–6 дней держали в т. н. пляже в подвале дома Лубянка 14 в переполненном, герметически закрытом помещении, где проходила трубы<а> центрального отопления. Я не знаю, сколько бюло <было> там градусов тепла, только хлеб, полученный утром, к обеду уже плесневел, из холодной воды шел пар, из кипятка пар не шел. Там бюло <было> множество избитых людей. А главное — настроение: не „признаешься“ — убьют.
На первом допросе вступительным словом это подтвердил и следователь Маркусов: „Вы безусловно попадете в лагерь. Выбирать можете только в том, что попасть здоровым или калекой“ — а потом: „Пиши и т. д. о твоей шпионскую<ой> деятельность<и>“.
Когда я отрицал всякую шпионскую деятельность, Маркусов избил меня предметом вроде линейки. Я получил сильные удары по позвоночнику и по ногтям, которые у меня от этого почернели.
Потом он спрашивал: знаю ли я Бела Куна. Когда я сказал, что знаю, он изменил свое требование: „Пиши о своей контрреволюционной деятельности“, одновременно подчеркивая, что мое положение безнадежно, угрожал, что арестует мою жену и от нее получает <получит> показание и т. д.
В конце концов, он добился тех протоколов, которые вы теперь видите в деле. Но для этого потребовалось больше двух недель. Причем избиение в <на> свежем воздухе в кабинете следователя было легче, чем пребывание в подвале, откуда я вышел с десятками язв, хромой, желтый, с высокой температурой — в таком состоянии, что товарищи в камере не узнали меня. Об этих подробностях пишу сейчас в первый раз.» И дальше: «Мои показание<я> были вынужденние<ые>, ложные и частично бессмысленно переписан<н>ые из газет, которые как раз в это время публиковали процесс Бухарина. Вы можете убедит<ь>ся, что часть мною писанного <написанного> местами более правильно по-русски писано <написано> — это и есть переписка из газет, кот. <которые> мне давал следователь» (Цитируется по подлинному документу, который был передан мне в 1993 г.).
В самом начале следствия дядя Виктор и отец случайно встретились в бане Таганской тюрьмы. Виктора только что привезли, а отец уже прошел через многодневные истязания. Вот как об этом вспоминал Виктор Тоот: «Началось страшное. Меня бросают в камеру. Еще раньше я встречаю в бане Йошку. Он обнажен, кровавые полосы на спине, исхудавший, с запавшими глазами, болезненно сгорбившийся, с черной бородой, как будто взят из французской иллюстрации времен средневековья. Он рыдает. Первый вопрос — Нина, ничего с ней не случилось? не арестована? Успокаиваю, подавляю слезы, говорю холодно, чтобы выдержать»25.
В 1947 году, вернувшись из лагеря, отец тоже рассказал об этой встрече маме. Вот что она пишет в своих воспоминаниях: «Встретились они в бане и едва узнали друг друга, так Йошка исхудал, все тело было в синяках от побоев следователей. Йошка первый задал вопрос: „Как Нина?“, ведь его арестовали раньше. Виктор сказал, что пока меня не арестовали. А ведь следователь все время говорил Йошке: „Не отпирайтесь, подписывайте все, что вам дают, потому что ваша жена уже во всем призналась и все рассказала про вашу шпионскую деятельность“. Чтобы спасти меня, Йошка махнул рукой и сказал что-то вроде того, что “другого я от нее и не ждал!” Это ли помогло или то, что работа у меня была безобидная, музыкально-педагогическая, а Вера была художницей, но ни меня, ни ее не арестовали». Слышала об этой встрече от отца и я. Помню, он сказал: «Виктор плакал». Я думаю, что плакали оба.
Один из свидетелей показал, что Лендел был в близких отношениях с Белой Куном, тогда уже расстрелянным, чего он не отрицал, поскольку, будучи редактором венгерского журнала, каждый день приходил по утрам на квартиру Куна, чтобы за завтраком обсудить текущие дела. Кун поручил ему перевести свою брошюру на немецкий язык. Кто-то показал, что Кун достал ему путевку в Сочи, чего он также не отрицал26. Все эти «обвинения» были зафиксированы в протоколах допросов.
В декабре 1993 года я имела возможность ознакомиться со следственным делом отца и получила некоторые подлинные документы (собственноручные заявления, написанные в тюрьме и лагере) и 3 фотографии. Дали мне также приобщенный к делу месячный проездной билет берлинского метро, по-видимому, это было доказательством шпионской деятельности.