Пока шло следствие, мама ничего об отце не знала. Как и другие родственники арестованных, она ходила по тюрьмам, пытаясь хоть что-то узнать. Иногда они ходили вместе с М. Бубер-Нойман, которая также написала об этом в своей книге: «В феврале 1938 года был арестован мой друг Йозеф Лендел. Его жена стояла вместе со мной в очередях перед разными тюрьмами и неделями искала своего мужа»27. Однажды Грета (Друзья звали Маргарет Гретой.) не пришла на условленную встречу в метро. Прождав около двух часов, мама поняла, что ее тоже арестовали (М. Бубер-Нойман арестовали 19 июня 1938 г.).
23 апреля 1939 года за участие в контрреволюционной троцкистско-террористической организации ОСО (Особое совещание.) заочно приговорило Йожефа Лендела к 8 годам исправительно-трудовых лагерей. Его направляют в Норильлаг. Этап в Норильск длился почти два месяца, сначала по железной дороге до Красноярска, потом 40 дней в наглухо задраенном трюме баржи от Красноярска до Дудинки. В Норильск он попал в июне 1939 года, а в 1943 году был переведен в другие лагеря Краслага (в Канске, в Иланске).
Надолго прерывается связь с семьей. Первое письмо из лагеря датировано 14 января 1940 года (Сохранившиеся письма из лагерей, Александрова и ссылки (1940–1954) мы с мамой передали в Отдел рукописей Библиотеки Венгерской Академии наук (MTAKK Ms 5539/94-133).). В нем отец сообщает, что первое письмо от 15/VI.39 года получил 8.1.1940 года. Благодарит «за хорошее, за доброе и умное письмо» и за посылку, которой он еще не получил, за заботу («от твоей заботы мне стало легко и весело на душе, хочется еще жить и увидеть тебя»). Он старается подбодрить жену, пишет, что не потерял надежды, просит узнать или проконсультироваться о судьбе отправленного из лагеря очередного заявления о пересмотре дела (подобные просьбы будут во многих письмах). Просит жену не беспокоиться, так как им выдали теплые казенные вещи: ватные брюки, валенки, телогрейку, полушубок, что «достаточно для 38–40 градусов мороза, а если больше 40 мороза или ветер, на работу не посылают. Так, в январе в первой половине 5 дней не работали». Вместо консервов и сухарей («мы здесь 20 раз в месяц получаем рыбу, и всегда консервное, то есть соленое») просит прислать немного орехов. Сообщает с иронией, что, так как «дорогие папиросы не в моде», курит исключительно махорку. Откликается на новости в семье, просит купить племянникам подарки. Интересуется творческой работой жены: «Новых танцев и постановок много сочинила? Например, на марш Шуберта, который так давно хотела?» Пишет, что хотел бы еще написать о суровости и красоте северной природы, о своих чувствах, но «знаешь, как трудно мне писать по-русски». А в приписке спрашивает, послала ли ему жена рукопись и словари.
Письма шли долго. Иногда они были написаны не его рукой, а под его диктовку кем-то из товарищей. Например, письмо от 16 марта 1940 года, в котором он поздравляет жену с годовщиной их свадьбы, иронически замечая, что «заключенному мужу приносить поздравления не совсем уместно, но надеюсь на скорый конец такого положения», а через два дня (в день их свадьбы, 18 марта) делает приписку: «Получил радиограмм<у>. Спасибо! Я очень, очень рад».
В письме от 25 мая он пишет, что работает как слабосильный в мастерской по изготовлению детских игрушек, а в письме от 4 июня, что работает «в настоящее время в качестве санитара». «Иногда тяжело». В этом же письме спрашивает, получила ли жена письмо на немецком языке. Мама хорошо говорила по-немецки, и они общались и переписывались чаще всего на немецком языке. А теперь приходилось писать по-русски. «Я пишу тебя<тебе> не менее чем раз в 3 недели и больше. Правда пишу “лаконично”. Но это связан тем <связано с тем>, что мне по-русски очень трудно писать и до сих пор понадобится чужая помощь. Еще труднее с заявлениями где точность необходима. Я давно заявления не писал», — жалуется он (21 июля 1940 г.). Спрашивает он об этом и в других письмах, значит, он пытался посылать письма на немецком языке, но ни одного такого письма мама не получила. Она не только сохранила все полученные письма, но записывала даты получения и отправления писем, посылок и телеграмм. А от Виктора Тоота, который сначала находился в Каргопольлаге (ст. Ерцево Архангельская обл.), а с 1940 года в Удмуртии, письма на немецком языке приходили, были у него и свидания, дважды в год к нему ездила жена и всегда брала кого-то из детей.