В Макарове они с Ольгой Сергеевной прожили до весны 1955 года. Отец никогда не рассказывал о том, что 26 июля 1954 года его арестовали в Канске, и 1 сентября 1954 года народный суд Красноярского крайсуда приговорил его к трем годам ИТЛ. Об этом стало известно лишь несколько лет назад, когда Литературно-художественный музей Марины и Анастасии Цветаевых в Александрове получил из Красноярского архива копии некоторых документов из его дела. Заключение он отбывал по 23 февраля 1955 года, о чем говорится в справке об освобождении, датированной тем же числом39.
В Москву они вернулись в начале марта 1955 года. На одном листочке с пометкой «март 1955» он записал: «Когда в метро молодая женщина, лет тридцати, с добрым румяным лицом, встала, чтобы уступить мне место, я оскорбился и обиделся. Через несколько дней в метро мне снова уступили место, мужчина в кожаном пальто. Ужасно! Я не вижу сам себя. Ведь меня все считают уже трупом! Правда ли это, правы ли они? Не ошибаются ли?» А на другом листке рядом с московским телефоном А. Гидаша такие слова: «Я барахтаюсь посередине реки, тону. А на берегу — „мои друзья“, которые меня „ждут“. — Давай, давай! Если выберешься на берег, переоденем тебя в сухую одежду, отведем в дом, посадим к горячей печке, угостим мясом, вином»40.
25 июня 1955 года Военная Коллегия Верховного Суда СССР отменила Постановления Особого Совещания от 23 апреля 1939 года и 9 февраля 1949 года за отсутствием состава преступления (Справка о реабилитации, выданная 15 июля 1955 г. (Личный архив Т. Лендел).). В мае 1955 года они с Ольгой Сергеевной оформили официальный брак, а в августе выехали в Венгрию.
Он сумел привезти на родину рукописи и записи, сохранившиеся в Москве, и написанное в Сибири. Как это удалось, рассказала в своих воспоминаниях мама: «Конечно, Йошка хотел взять с собой рукописи, и те, что были у нас в Москве, и те, что он привез из Сибири. Естественно, он знал, что перевозить через границу открыто рукописи нельзя. И они пошли на хитрость. Взяли большой картонный короб, в который поставили швейную машинку, и обложили ее рукописями, якобы для того, чтобы не повредить при перевозке. А сверху положили несколько килограммов зеленого кофе в зернах, которое в Москве было тогда гораздо дешевле, чем в Венгрии. Когда на границе таможенник спросил, что они везут, они сказали, что везут швейную машинку, которая их выручила в ссылке, а теперь, они надеются, поможет продержаться первое время, пока не решится вопрос о пенсии или о работе. А насчет кофе Йошка заявил, что он бедный человек и поэтому купил несколько килограммов кофе, ведь он знает, что в Венгрии кофе очень дорогой. Но если кофе везти нельзя, он не настаивает. Таможенник оказался добродушным и только махнул рукой. И кофе, и рукописи благополучно прибыли в Венгрию».
Йожеф Лендел вернулся на родину в августе 1955 года. Он часто вспоминал этот день, но называл разные даты: 20, 22, 23 и даже 27 августа. Он вернулся с твердой решимостью рассказать о том, что испытал в СССР.
Политэмигранты, которым в конце 1940-х годов удалось репатриироваться в Венгрию, знали о советских тюрьмах и лагерях, где побывали они сами или их близкие, не понаслышке. Но немногие решались упоминать об этом, даже в личных беседах. Позднее отец избегал подобных разговоров, считал, что всё, что он хотел, мог и должен был сказать, он сказал в своих книгах. Так, Л. Иллеш, работавший в начале 60-х годов в издательстве художественной литературы, вспоминает: «Ходили самые разные слухи о его исключительно тяжкой судьбе и многолетних испытаниях. Однако сам он при наших встречах не делал на это даже скрытого намека. Напрасно я ждал, мне так и не представилось случая задать ему хотя бы один из тех вопросов, которые занимали меня в связи с его трагической судьбой»41.
Но сразу после возвращения на родину Лендел не молчал. Тому есть много свидетельств. Известный венгерский философ Агнеш Хеллер впервые услышала о советских лагерях от него. В 1955 году она отдыхала в доме творчества в Вишеграде, где были отец с Ольгой Сергеевной. Вот как она вспоминала об этом: одним из тех, «кто по-настоящему открыл мне глаза, стал дядя Йожи Лендел… он тогда еще не издал свою книгу. С ним была его русская жена, голубоглазая красавица. Как-то. один из писателей начал щебетать, мол, не надо было, конечно, с Ракоши весь этот цирк устраивать и нечего теперь Сталина критиковать. Лендел не выдержал: „Ну, тогда я расскажу свою историю“. И начал рассказывать. Про Сибирь, про концентрационные лагеря, про уничтожение людей. Тогда я впервые услышала про ГУЛАГ. Я догадывалась, что люди умирают от непосильного труда, но про расстрелы, про лагеря смерти не знала ничего. Летом 1954-го и зимой 1955-го я вернулась из Вишеграда другим человеком, просвещенным»42. А вот свидетельство поэтессы Маргит Сечи. Когда в 1981 году ее спросили, почему ее муж, выдающийся венгерский поэт Ласло Надь, в начале 50-х годов писал хвалебные стихи о Ракоши, она с горечью заметила: «Ведь те, кто вернулся из Советского Союза, плевать хотели на то, чтобы разъяснить нам, что такое сталинизм. Бела Иллеш (Бела Иллеш (1895–1974) — писатель, с середины 20-х гг. до окончания войны жил в СССР. В 1950–1956 гг. был главным редактором «Иродалми уйшаг» (Литературная газета) и его товарищи не разъяснили нам. Один Йожеф Лендел говорил»43.