Урка думал о том, как хорошо было бы теперь барином встать у стойки станционного буфета, плеснуть в кружку пива стопочку водки, хорошенько смешать, опрокинуть залпом, а потом, крякнув, прочистив горло, твердым шагом, ничуть не покачиваясь, только ощущая во всем теле приятное тепло напитка, перейти пути и вскочить на подножку уже тронувшегося поезда.
— Эх! — вздохнул он и посмотрел в сторону часового. — Эх! Придет свободы час! — Утром, рассчитывает он, братки пойдут на работу, вынесут под одеждой шмотки. Вечером в аптечном пузыре для льда принесут выпивку… Сейчас полдвенадцатого, час, от силы полвторого. Его руки, которые раньше, при работе, были спокойными и уверенными, как у хирурга во время операции, теперь стали нервными. Пальцы дрожат.
Он мрачно идет в глубь барака. Сообщник докладывает: «Барахло что надо». Но он не отвечает. Хмурый и опять недоступный, как профессор. Лезет на нары. Пытается уснуть, чтобы время шло быстрее. Теперь и он не живет, он ждет…
Утром, когда Фраер проснулся, он недоуменно уставился на вещмешок. Потом хватился за карман. Кармана как ни бывало. Подбежал к проволочному ограждению под вышку.
— Обокрали! — закричал он часовому. — Не видели, кто?
— Я в шесть утра заступил, — равнодушно ответил тот. — К заграждению не подходи! — добавил он строго, видя, что Фраер хочет ухватиться за колючую проволоку.
Если Фраер не совсем глуп, то после этого не станет жаловаться. Но у него, конечно, еще нет опыта, он еще не набрался лагерной премудрости, чтобы понять: от скольких забот освободил его ночью Урка! Он еще не знает, что потом, когда пропадут оба его чемодана (не сегодня, сегодня ночью он не сомкнет глаз), он станет гораздо свободнее…
Небольшой мешок: наволочка, в ней рубашка, миска, ложка, табак, — всегда будет у Фраера даже в худшие времена. Хотя за десять лет его еще раз сто обокрадут.
Зато Урка — если выходит на свободу или его переводят в другое место — всегда едет без вещей. Еще до того, как его выведут за ворота лагеря, он выбросит ложку и миску. Ложку надо выбросить, потому что у урок примета: брать ложку с собой — к несчастью. Тот, кто берет с собой ложку, вернется в лагерь. Миска — это не страшно. Но к чему миска без ложки? Всегда можно раздобыть другую.
Факты этой приметы не подтверждают. Более того, большей частью говорят об обратном. Фраер, который всегда при ложке, в лагерь не возвращается уже по той простой причине, что редко выходит из него живым. А Урка — бежал ли или действительно выпущен на свободу — хотя и выбрасывает ложку, часто возвращается назад.
ПРИБЛИЖАЕМСЯ
Путь от Красноярска до Дудинки длился сорок дней. За день мы проделывали в среднем километров пятьдесят пять. Но это я уже потом подсчитал… И теперь тоже только глядя на карту, а еще по рассказам знаю, что на берегах Енисея есть и города: Енисейск, Туруханск, Игарка.
Мы сорок дней и того не видели, что над нами есть небо. Еду спускали в трюм в привязанных к канатам ведрах, воду — по резиновому шлангу. Мусор и разные нечистоты также вытаскивала в раскачивавшихся на канатах посудинах «обслуга», привилегированные заключенные, осужденные на короткие сроки, которым завидовали. Енисей — широкая, быстротекущая, царственная река.
У Красноярска, где мы впервые его увидели, спускаясь на дно баржи, — он шириной километра два-три. У Дудинки, на 2200 километров ниже по течению (и выше на север), где мы увидели его во второй раз, шириной семь-восемь километров, и только в солнечную погоду — то есть редко — виден противоположный берег. Всё! Остальное, что я мог бы сказать об этой реке, и сам знаю понаслышке.
Огромная баржа в длину поделена толстой дощатой перегородкой. На той половине, где находились мы, на трехэтажных нарах (и под нарами) теснилось восемьсот человек. На другой, вероятно, столько же. За нами — это мы увидели только при высадке — шла еще одна такая же баржа.
В книжках пишут, что Енисей — одна из самых полноводных рек мира. То, что мы видели в Красноярске и Дудинке, подтверждает сказанное в книгах, но то, что мы испытали в пути, как бы опровергает…
Мы изнывали в невыносимой жаре, в грязи и парах испражнений, объедков, ни разу не мытых человеческих тел. Ведущий на палубу люк открывали только тогда, когда подавали ведра и лоханки, но тогда было запрещено приближаться к трапу. Но иногда какой-нибудь человечный охранник (и никогда — кто-то из работавших наверху привилегированных заключенных) подкладывал под крышку люка деревяшку или бревно, и через небольшую щель поступало немного свежего воздуха. Мы получали две кружки воды в день, всего пол-литра, да еще, правда, пол-литра супу…