XXVI
Гиршл встал, как обычно, чтобы прочесть утреннюю молитву. Он чувствовал себя необыкновенно бодро, в глазах появился блеск. О его хорошем состоянии свидетельствовало и то, как он одевался, умывался. Даже головная боль не смогла отравить ему настроение — она просто доказывала, что при всех его недомоганиях с головой у него все в порядке. Чтобы отдать себе отчет в том, что в организме что-то не ладится, требовался ясный рассудок.
Он уже собрался выходить из дома, когда проснулась Мина, и он понял, что ему не удастся ускользнуть незамеченным. Мина открыла глаза, зевнула и спросила:
— Тебе удалось хоть немного поспать, Генрих?
Хорошего настроения как не бывало, в глазах его сверкнула ярость, которая могла бы испугать Мину, если бы она ее заметила. Он тут же постарался сдержать себя и отвечал достаточно дружелюбно:
— Что ты, Мина!
— Ну как твоя голова, все болит? — продолжала она спрашивать.
— Что бы я делал, если бы она у меня не болела? Как бы я знал, что все еще жив? — отвечал он.
Мина протянула Гиршлу флакон одеколона:
— Не хочешь ли ты потереть виски?
— Может быть, это и помогло бы, — сказал Гиршл, глядя на нее с одобрением, — но я лучше воздержусь. Люди в синагоге не привыкли к запахам одеколона, им покажется, что от меня как-то странно пахнет… Что я могу сделать для тебя, пока я не ушел?
— Спасибо, Генрих, мне ничего не нужно.
— Ну, тогда я пошел.
— До свидания, Генрих.
— Пока.
— Пока, — повторила Мина. — По пути скажи, пожалуйста, горничной, что я уже проснулась.
— Вот видишь, — заметил Гиршл, — сначала ты сказала, что тебе ничего не нужно, а теперь, как выясняется, тебе все-таки что-то нужно. Кто знает, что тебе еще может прийти в голову, если ты дашь себе труд подумать… Однако за разговорами я уже забыл, о чем ты просила. Пожалуйста, не сердись, что я должен все-таки передать горничной?
— Если тебе не трудно, скажи ей, что я уже встала.
Выражение лица у Гиршла было такое, как будто он услышал интересную новость. Глаза его странно блестели.
— Ты встала, Мина? Неужели? Обязательно сообщу это девушке, хотя, должен признаться, меня удивляет, что ты встала так рано. Но это не причина, чтобы не передать ей в точности то, что ты просила. Полюбуйся, однако: я тебе обещаю не забыть, а сам чуть было не оставил дома свой талес. Кстати, я вспомнил кое-что и расскажу тебе сейчас же. Г-н Кукарекин опять не давал мне спать всю ночь. По-моему, нам пора избавиться от него. Надо бы отнести его к резнику. Чик — и некому будет больше кукарекать!
Гиршл провел пальцем по горлу и засмеялся.
— Ты хочешь зарезать петуха? — уточнила Мина.
— Мина, какая великолепная идея! — воскликнул Гиршл.
— Это твоя, а не моя идея!
— Моя идея, Мина? Я, кажется, ни слова не сказал о петухе. Как же ты можешь называть это моей идеей? Даже если у меня мелькала такая мысль, я ничего не говорил. Ты, видимо, умеешь читать мысли! Ну ладно, ухожу. Ты, случайно, не знаешь, который час? Мои часы стоят. Они все тикали-тикали и внезапно перестали.
— Сейчас половина восьмого, — сообщила Мина.
— Половина восьмого! Пора идти, это уж точно. Меня удивляет оптимизм некоторых людей. Если им нужно где-то быть к определенному времени, они полагаются на свои часы, а часам, как ты сама только что видела, может вдруг прийти в голову остановиться. Смотришь на них, а они стоят, вертишь их туда-сюда, трясешь — ни звука. Им до тебя нет дела! А человек привык полагаться на них, как на собственных родителей, носит их всегда с собой, покупает для них золотую цепочку — они же останавливаются и посмеиваются над тобой. Как ты думаешь, Мина, золотая цепочка, которой они прикованы, недостаточная честь для них? Это я все говорю образно, потому что у часов нет собственного разума. Это тебе не петух, который кукарекает, когда ему вздумается. Хочешь сказать, что человеку на всякий случай следует иметь две пары часов — вдруг одни остановятся? Но поверь мне, это уж слишком, тем более что вторые часы можно где-нибудь забыть. Ведь у нас нет двух мозгов в голове, чтобы следить за теми и другими часами. Ну, пока, Мина, я скажу горничной, что ты встаешь. Но если хочешь знать мое мнение, тебе лучше поспать. Если бы я мог спать, то спал бы до скончания века.
На улице к Гиршлу вернулось хорошее настроение. Все, что он видел по пути в синагогу, — служанок, болтавших друг с другом на рынке, детей, умывавшихся на крыльце своего дома, — только улучшало его настроение. Особенно приятен ему был вид голубя, сидевшего на спине у лошади.