XXVII
Покидая синагогу, Гиршл чувствовал себя легким, как перышко. Он мог бы в три прыжка добраться до леса, но заставлял себя идти медленно, ибо человек, вполне владеющий собой, думал он, не должен делать ничего такого, что со стороны могло бы показаться неподобающим.
Так он шел вперед с целеустремленным видом, конвульсивно сжимая бархатный мешочек, в котором находились его талес и тфилин. Если бы кто-то из знакомых увидел его в эту минуту, то счел бы погруженным в размышления. Но никто его не видел. Вскоре Гиршл дошел до скотного рынка, остановился там передохнуть и затем огородами направился в лес.
В лесу было тихо-тихо, ни один листочек не шевелился. От земли исходило множество приятных запахов. Держа мешочек в левой руке, Гиршл приложил правую к шляпе, как будто проходил перед трибунами, хотя в лесу не было никого, кроме него и деревьев. Пусть думают, что я отдаю честь, сказал он самому себе, и тогда никакой беды не будет. Как глупо, что это не пришло мне в голову перед домом Блюмы. Если не хочешь попасть в беду, очень полезно отдать честь. Так же как снять ботинки, когда ты поздно вечером возвращаешься домой и не хочешь, чтобы тебя услышали. Сниму-ка я их и сейчас!
Снимая второй ботинок, он подумал: еще недавно я совсем не чувствовал своего тела, а теперь вновь ощущаю его. Или это мне просто показалось, как только что представилось, будто все эти деревья — австрийские офицеры, а не просто деревья! Правда, в Торе сказано, что человек — это дерево в поле, но подразумевается-то совсем другое. Человек не может расти на дереве. Однако повеситься на дереве может! А если повесится — будет ли он тогда слышать, как кукарекает петух? Нет, он будет тогда слышать кваканье лягушек на болоте. Внезапно Гиршл стукнул себя по голове и громко крикнул:
— Я ведь не схожу с ума?
Он осмотрелся и подумал: вы говорили, что я сумасшедший, потому что кукарекал, а теперь — слышите? — я не кукарекаю, а кричу га-га-га, по-гусиному: значит, я не сумасшедший!
— Бог мой! — Гиршл с тревогой взглянул на небо. — Который час?
Он вынул часы и принялся их изучать, потом лег на травку, а часы свешивались у него из кармана. На одной ноге у него был ботинок, на другой его не было. Он счастливо смеялся и кричал: га-га-га! Как чудно здесь, думал он, глядя на небо. И вдруг в ужасе вскочил и воскликнул:
— Половина восьмого!
Вместо улыбки на губах его появилась пена. Он выплюнул ее в воздух, а она упала ему на лицо; снова плюнул вверх, и плевок попал ему в глаза. Тогда он побежал. Шляпа слетела у него с головы. Солнце жгло его, на лбу напряглись вены. Он стал колотить себя кулаками по лбу, потом запрыгал на одной ноге, пока не наступил на камушек и упал.
Как ни странно он себя вел, Гиршл все еще соображал, что делает. У него не было сомнений, что в отличие от дяди по матери, который убежал в лес и там жил, он рано или поздно вернется домой. Почему же он не возвращается? Потому что потерял шляпу, а без нее по солнцу идти нельзя.
— Странно, Гиршл почему-то сегодня не пришел в лавку! — сказала Цирл, когда пробило одинадцать часов.
Она отправилась к молодым домой узнать, не случилось ли что, и нашла свою невестку в постели с компрессом на голове. Возле нее хлопотала Берта.
— Где Гиршл? — спросила Цирл.
Обе женщины повернулись к ней с тревогой.
— Надо организовать поиски, — немедленно решила Цирл.
— Да, конечно, пожалуйста! — забеспокоилась Мина.
Цирл кинула на нее одобрительный взгляд.
— Он, наверное, уже в лавке, — высказала предположение Берта, поправляя компресс на голове дочери.
Но взгляда на Мину было достаточно, чтобы понять: Гиршла там нет. Сначала этот утренний разговор, потом исчезновение — все это ошеломило Мину. Несколько раз она пыталась рассказать Цирл, что произошло утром, но ее болезненное состояние мешало ей говорить связно.
Прошел еще час, но Гиршл не появлялся. К тому времени родственники уже обегали весь город. Сначала они не афишировали его отсутствие, тем не менее не прошло и двух часов, как весь Шибуш уже был в курсе события.
Поступали сведения, что Гиршла видели в разное время дня в разных местах, но никто не знал, где он сейчас. Даже те, кто видел его, расходились в своих описаниях: одни говорили, что он вел себя странно, другие ничего необычного не заметили. Из тех, кто молился вместе с ним в синагоге, одни утверждали, что сразу обратили внимание на что-то неладное в его поведении, другие настаивали, что ничего такого не происходило.