Он сообщил им, во что обойдется лечение, попросил уплатить вперед за три месяца и обязался обеспечить Гиршла кошерной пищей.
Д-р Лангзам скупо применял лекарства. Он давно забыл большинство рецептов, выученных им в медицинском институте, и не утруждал себя знакомством с новинками. Чтобы хоть что-то прописать больному, поскольку от него этого ждали, он иногда назначал ему пять капель десятипроцентного водного раствора опия. Рецепт микстуры он нашел в старом медицинском журнале и пользовался им весьма неохотно. Два раза в день он давал Гиршлу в стаканчике смесь равных частей воды с водкой. Другим лекарством, которое Гиршл получал от д-ра Лангзама по понедельникам и четвергам, было слабительное, регулирующее работу желудка.
Гиршл безропотно принимал лекарства, не жаловался на горький вкус опия и тошнотворно-сладкое слабительное, похожее на отраву для тараканов. Время от времени слабительным служила касторка, иногда в сочетании с «тараканьей отравой».
Борух-Меир и Цирл вернулись в Шибуш в подавленном настроении. Поглощенные устройством Гиршла, они не сразу могли осознать свой позор. Но сейчас, по дороге домой им открылось полное значение того, что произошло. Они были в купе одни, Борух-Меир сидел в одном углу, Цирл — в другом, откуда доносились ее тяжкие вздохи. Они долгие годы ждали, пока у них родится сын, наконец-то дождались, вырастили его и женили только для того, чтобы на них свалилась такая беда. Древнее проклятие, которое раввин обрушил на прапрадеда Цирл, еще не исчерпало себя. Может быть, если бы Гиршл остался в ешиве и сам стал раввином, оно утратило бы силу.
В Станиславе они пересели со скорого поезда на местный, который шел неторопливо, останавливался на каждом полустанке. Одни пассажиры сходили, другие садились. Среди попутчиков были и шибушцы, знавшие Боруха-Меира и все, что с ним стряслось, лучше, чем он сам. Подняв воротник пальто и глубоко надвинув шляпу, он надеялся, что его не узнают, но это не помогало. Нельзя сказать, чтобы люди радовались его несчастью. Отнюдь нет! Если они и радовались, то, скорее всего, тому, что хоть на несколько дней вырвались из дому.
Борух-Меир и Цирл тихо и униженно пробрались к себе домой. Каждая улица, каждый перекресток, казалось, кричали об их несчастье и позоре. По этой улице Гиршла вели домой из лесу. Здесь он кукарекал, гоготал гусем, квакал лягушкой.
Вскоре к ним прибежала Берта.
— Ну и напугали же вы нас! — воскликнула она. — Ведь Мина на восьмом месяце. Вы бы подумали, как это волнение может сказаться на ней и на ребенке, упаси Бог!
Цирл с удивлением смотрела на нее:
— Клянусь вам, Берта, я не знаю, о чем вы говорите.
— Но я-то знаю! Только не понимаю, почему вы скрыли это от нас!
— Что мы скрыли от вас?
— О Гиршле.
— Мы не сказали вам о Гиршле? Вы хотите сказать, что вам неизвестно, где он находится?
— Конечно, известно.
— Так что же мы скрыли от вас?
— А вы не считаете, что нам-то следовало рассказать все?
— Разве мы не рассказали вам, что едем в Лемберг?
— Конечно, да, но только не рассказали зачем!
— Ах, Боже мой, Берта, по-моему, весь Шибуш знал зачем!
— Цирл, — вмешался Борух-Меир, — позволь мне поговорить с Бертой.
— Да, уж лучше Борух-Меир, — согласилась Берта. — Мне хотелось бы получить объяснение.
— Объяснение чего, Берта? — спросила Цирл.
— Как вы могли разыграть такую шутку с молодой женщиной? Ведь она не какой-то приблудный котенок, она — член семьи!
— Какую шутку? — снова вмешался Борух-Меир.
— Вы думаете, я не знаю, что все это подстроено?
— Что «все»? — не понимала Цирл.
— Ну, сумасшествие Гиршла!
— Подстроено? — спросили одновременно Борух-Меир и Цирл.
— Ну, хватит притворяться, — сказала Берта. — Вы думаете, мне неизвестно, что все это подстроено, чтобы избежать призыва в армию?
— Подстроено, чтобы избежать призыва? — задумчиво повторил Борух-Меир.
— Всему миру это известно, кроме нас. Мы чуть не умерли от тревоги, пока они не пришли и не рассказали нам.
— Кто они? — недоумевала Цирл.
— Все: Йона Тойбер, Софья Гильденхорн и этот коротышка, не знаю, как его зовут.
— Курц, — подсказал Борух-Меир. — Она имеет в виду Курца.
— Правильно, Курц, именно так его зовут, — вспомнила Берта. — Этот лилипут, который танцевал на свадьбе. Даже он знал, что Гиршл сделал это, чтобы не пойти в солдаты.
Борух-Меир смотрел на Берту с удивлением. Цирл наклонилась к ней и прошептала:
— Ш-ш, сватья! А Мина уже знает?
— Страшно подумать, что могло бы случиться с ней, если бы она не знала, в чем дело.