Гиршлу вспомнились: длинная узкая лавка Гурвицев с весами на прилавках и большими напольными весами — возле них любила сидеть его мать; маленькая конторка, где держал свои конторские книги отец; покупатели, которых обслуживали Гецл и Файвл. Внезапно он почувствовал острую ненависть к Гецлу. Не завидовал ли он его бурной деятельности в лавке, пока он, сын хозяина, целый день ничего не делает, только ест, пьет, играет в шахматы и слушает россказни д-ра Лангзама? Гиршл вдруг подумал, что ему вряд ли удастся уйти отсюда при жизни д-ра Лангзама. Сколько лет доктору и сколько он еще проживет? Пока он умрет и его похоронят, умрут и все его подопечные! Никогда в жизни Гиршл не ощущал реальности смерти так явственно. Но разве одна только лавка приходила ему на память? Нет, родительский дом тоже и все в нем, даже заброшенная голубятня, комната с зачехленной мебелью, где Мина, бывало, приезжая в Шибуш, приводила себя в порядок. Пусть это не было его любимым местом — одно то, что оно стало ему недоступно, заставляло Гиршла вспоминать о нем.
Гиршл чувствовал, что приходит в нормальное состояние. Глядя на других пациентов, он казался себе скорее гостем в санатории д-ра Лангзама, чем больным. Он не рыл землю в поисках нефти, не рассказывал историй о собственной смерти, не проклинал Шлоймо Рубина за то, что тот изобрел механическую собачку, способную красть чужие мысли. Чтобы поверить в возможность такого изобретения, надо быть сумасшедшим. Гиршл это отлично понимал и в то же время задавал себе вопрос, что могла бы рассказать ему такая собака (если бы она действительно существовала) о том, что думают о нем люди в его родном Шибуше. Сам он чувствовал себя очищенным и здоровым и надеялся, что его жена и сын тоже здоровы.
У Мины возникли трудности с кормлением ребенка, и Берта привезла из деревни здоровенную кормилицу, которая ни разу в жизни ничем не болела. Она не только кормила грудью младенца, но и помогала по дому. Берта и Цирл были очень довольны ею. Хотелось бы им быть столь же довольными и своим внуком!
Но Мешулам родился таким хрупким, что обряд обрезания был совершен не через восемь дней, как положено, а лишь месяц спустя. Гиршл, отец первенца, должен был, согласно предписанию Торы, выкупить его у коэна. Поскольку его не было в Шибуше, ребенку повесили на шею медный амулет с буквой «эй», пятой буквой еврейского алфавита, как напоминание о том, что его отец должен коэну пять золотых крон.
XXXII
В пятницу перед праздником Рош а-Шона пришло письмо от д-ра Лангзама, в котором сообщалось, что Гиршл может вернуться домой. Доктор просил кого-нибудь из близких приехать за ним.
Сразу же после исхода Субботы Цирл упаковала чемодан Боруха-Меира, и тот отправился на извозчике на вокзал. На станции было пусто, если не считать нескольких железнодорожников. Борух-Меир купил билет, нашел местечко у окна, поставил свой чемоданчик и присел.
Ночь была безлунная. Темное небо сливалось с темной землей, мир был невидим и безмолвен. Поезд стоял на путях, как бы вглядываясь с нервной дрожью в бесконечную ночь, потом тяжело вздохнул и тронулся в путь. В купе, кроме Боруха-Меира, никого не было, так что он мог растянуться на скамейке поудобней и спать.
На ближайшей станции в купе вошел солдат, возвращающийся на место своей службы, и сел напротив Боруха-Меира.
— Ну, лето кончилось, — обратился к нему Борух-Меир.
— Да, герр, — подтвердил солдат.
— Скоро зима, — продолжил разговор Борух-Меир.
— Да, герр, — поддержал его солдат.
— Но еще не сейчас! — заметил Борух-Меир.
— Не сейчас, — согласился солдат.
— У нас еще будет бабье лето, будут теплые денечки, — сказал Борух-Меир.
— Да, герр, — снова согласился солдат.
— А ты, Никифор, как поживаешь? — поинтересовался Борух-Меир.
— Хорошо, герр, не жалуюсь, — ответил солдат.
— Никифор, а тебе не хочется знать, как я узнал твое имя? — спросил Борух-Меир.