Я оторопел, но способности мыслить не утратил, и знал, что в любой момент меня могут обнаружить. Я прекрасно помнил чуть не обернувшийся катастрофой случай в саду несколько дней назад, когда я случайно до нее дотронулся. Отойдя от двери, я бесшумно прокрался по коридору, хотя мог бы кричать, как резаный — разницы бы не было никакой. Потом вышел на переднее крыльцо, уселся, сложив руки на коленях, и стал дожидаться Ариэли.
Двадцать минут спустя к двери подошла Лиза Брандт, полностью одетая. Волосы она собрала в конский хвост. Она подозрительно взглянула на меня и спросила тем голосом, который, насколько я знал, сама считала противным:
— Чего тебе?
— Я пришел за Ариэлью, — ответил я, глядя ей прямо в лицо, чтобы она могла читать у меня по губам.
— Ушла. Уехала с Эмилем, — сказала она бесцветным голосом, глотая слова, которые сама не могла слышать.
— Вы знаете, куда?
Она мотнула головой.
— Вы знаете, когда они вернутся?
Она опять мотнула головой. Потом спросила:
— Где Джейк?
— У него поручение от матери.
Она помолчала. Потом спросила:
— Лимонаду хочешь?
— Нет, спасибо. Лучше я пойду.
Она кивнула и отвернулась, закончив разговор.
Я возвращался домой, пытаясь во всех подробностях навсегда запечатлеть в памяти образ Лизы Брандт, обнаженной, в экстазе перед гладильной доской. Моя мать всегда утюжила неохотно и в скверном настроении. Но она занималась этим, будучи одетой, и я не мог удержаться от мысли, что все дело именно в этом обстоятельстве.
Ариэль уехала с Эмилем Брандтом по его просьбе. С самого утра они катались по речной долине, опустив стекла в машине, чтобы он мог вдоволь надышаться летним днем. По его собственным словам, он созрел для вдохновения. Ему нужно было почувствовать на своем лице сельский воздух, вдохнуть запах земли, услышать щебетание птиц и шелест колосьев. Эмиль Брандт, столько времени ничего не писавший, объявил, что готов создать нечто великое и в новом своем творении воспеть долину реки Миннесоты. Соприкоснувшись со смертью, сказал он Ариэли, он изменил мировоззрение. Он впервые за долгие годы ощутил вдохновение. Он готов засучить рукава и снова сочинять.
Ариэль поведала об этом во время ланча, когда все мы собрались за кухонным столом и ели горячие болонские сэндвичи с картофельными чипсами и вишневым „кулэйдом“.
— Отрадно слышать, — сказал отец.
Но мать была настроена скептически.
— Прямо так сразу? — спросила она.
Отец поставил стакан на стол и пожал плечами.
— Он говорит, Рут, что соприкоснулся со смертью. После такого человек может измениться до неузнаваемости.
— Когда мы говорили в последний раз, мне было ясно, что он по-прежнему борется с мраком внутри себя.
— Работа — вот что ему нужно, чтобы вернуть счастье, — убежденно возразила Ариэль.
Мать взглянула на нее.
— Ты так считаешь?
— Это сам Эмиль сказал.
— Можно мне еще сэндвич? — спросил я.
— Поджарь себе кусочек колбасы, — ответила мать.
— И мне тоже, — попросил Джейк.
Я бросил два кусочка на сковороду, которая все еще стояла на плите, и зажег конфорку.
— Не знаю, — проронила мать.
— Ты не знаешь его, — горячо произнесла Ариэль.
Мать метнула на Ариэль взгляд, какого я еще никогда не видел — колючий и злобный.
— А ты?
— Порой мне кажется, что только я одна и знаю, — продолжала Ариэль. — Он гений.
— Возражать не буду. Но в нем гораздо больше всего. Я знаю его всю жизнь. Он очень сложный человек.
— Не думаю, — стояла на своем Ариэль.
— Да?
Одно только слово. Словно кубик льда на голую кожу. Я взглянул на Ариэль, которая явно не собиралась уступать.
— Я переношу на бумагу историю его жизни, — сказала Ариэль. — Я знаю его.
Мать взгромоздила локти на стол, подперла подбородок ладонями, уставилась на Ариэль и спросила:
— И кто же такой Эмиль Брандт, скажи на милость?
— Израненный человек, — без колебаний ответила Ариэль.
Мать усмехнулась, но как-то холодно.
— Ариэль, милая, Эмиль всегда был израненным человеком. Он всегда был слишком непонятым, слишком недооцененным, слишком скованным из-за нашего здешнего провинциализма, и никак не получалось у него воплотить стремления, потребности и желания собственной самолюбивой души.