Джейк вылез из-за стола и подошел к плите. Наверное, решил держаться от греха подальше.
— Ты говорила однажды, что величие предполагает самолюбие, — парировала Ариэль. — И все-таки он не самолюбивый.
— Он просто великий? — Мать снова усмехнулась. — Дорогуша, ты такая юная. Тебе еще многому нужно учиться.
— Ты мне тычешь моим возрастом, как будто это какой-то недостаток.
— В некотором роде. Когда-нибудь сама поймешь.
Отец поднял руку, призывая к миру, но не успел он и рта раскрыть, как Ариэль гневно бросила матери:
— Я думала, ты ему друг.
— Я ему друг. И всегда была. Но это не значит, что я не вижу, каков он есть. У него полно изъянов, Ариэль.
— А у кого нет?
— Я видела его в таком мрачном состоянии, что сомневалась, вернется ли он снова к свету. Удивляюсь, что он раньше не пытался покончить с собой.
— Пытался, — сказала Ариэль.
Мать испуганно взглянула на нее.
— Откуда ты знаешь?
— Из его мемуаров.
— Он никогда мне ничего такого не говорил.
— Возможно, на то есть причина.
Глаза Ариэли сделались жесткими и острыми, словно железнодорожный костыль. Она резко отодвинула стул, собираясь выйти из-за стола.
— Ты куда? — насторожилась мать.
— Не знаю. Прогуляться.
— Ладно. Тебе нужно остыть. У тебя сегодня важное выступление.
— К черту выступление, — выпалила Ариэль, развернулась и вихрем вылетела из кухни.
Ариэль никогда раньше не ругалась, по крайней мере, подобными словами, и все мы оторопели от неожиданности. Наступила тишина. Только колбаса шипела на сковороде.
Потом мать отодвинула стул и поднялась, намереваясь последовать за Ариэлью.
— Не надо, Рут. — Отец взял ее за руку. — Пускай себе идет.
— Я не потерплю такого хамства, Натан.
— Она еще успеет извинится, Рут. Ты сама знаешь.
На нее сегодня много навалилось, на вас обеих.
Мать стояла, глядя на входную дверь, и ее рот напоминал шов, наложенный на лицо. Но вскоре она смягчилась.
— Ты прав… — Она взглянула на отца. — Ты прав.
А потом удивленно прошептала:
— Эмиль и раньше пытался себя убить…
Она вышла из-за стола и направилась в гостиную, а спустя мгновение дом наполнили звуки фортепиано.
17
Днем было праздничное шествие, как и всегда Четвертого июля. По улицам промаршировал школьный оркестр в расшитой галунами униформе, а также члены Общества ветеранов иностранных войн — многие из них в мундирах, которые носили во время военной службы. Проехали пожарники на своих больших машинах, за ними — мэр и прочие отцы города, махавшие народу из открытых автомобилей, за ними — вымытые и начищенные в честь праздника грузовики с установленными на них передвижными сценами, прогарцевали наездники на разубранных лентами выставочных лошадях… Даже дети присоединились к шествию — сами они ехали на трехколесных велосипедах, а позади, в обтянутых красным, белым и синим крепом тележках сидели их домашние питомцы или младшие братики и сестрички. Шествие проследовало по Мэйн-стрит, среди ликующих толп, свернуло на Лютер-авеню и направилось в Лютер-парк, до которого было около четверти мили. В парке торговали сладкой ватой, хот-догами, сардельками, пончиками и гелиевыми шарами. Казалось, у каждой городской организации был свой прилавок, на котором выставлялись домашние соления, выпечка, красивые вязаные чехлы для мебели, прихватки… Проводились игры с призами, играли инструментальные ансамбли, на лужайке соорудили временную танцплощадку. На открытых эстрадах устраивались представления, в которых участвовали местные музыканты, артисты разговорного жанра и фокусники. А пивоварня Брандта выставила пивную палатку.
Мы с Джейком посмотрели на шествие, накупили себе всякой еды на деньги, заработанные на дедушкином газоне, испытали ловкость в бросании колец и сбивании бутылок из-под молока — в надежде выиграть мягкую игрушку, которая нам, в общем-то, была не нужна. Вскоре к нам присоединился Дэнни О’Киф. Когда солнце склонилось к закату и на парк спустился вечер, народ начал подтягиваться к открытой эстраде, позади которой установили оборудование для грандиозного фейерверка — он должен был состояться после исполнения хорала и достойно увенчать празднование. Когда мы с Джейком и Дэнни подоспели, все складные кресла были заняты, поэтому мы прислонились к стволу большого вяза, росшего неподалеку — оттуда все было прекрасно видно. Зажглись огни, на эстраду поднялся мэр и произнес краткую речь, после него вышла девочка по имени Синди Уэстром и прочитала сочинение о свободе, которое она написала для конкурса, устроенного Обществом ветеранов, и выиграла двадцать пять долларов. Я сказал, что мне нужно по нужде, покинул Джейка и Дэнни и направился к передвижным туалетам, установленным возле пивной палатки.