— Я слышал, ты подрался с Гансом Хойлом.
— Врезали друг другу пару раз, ничего серьезного.
Он сказал, что моя машина — кусок говна.
— Подбирай выражения, Моррис. Во сколько ты уехал с посиделок?
— Не помню.
— Один уехал?
— Нет, с Джуди.
Шериф кивнул своему помощнику, и тот вышел.
— Сразу поехали домой?
— Нет.
— А куда?
— Я бы предпочел не говорить.
— Я бы предпочел, чтобы ты сказал.
Энгдаль помолчал, потом равнодушно пожал плечами.
— Поехали к старому Мюллеру на Дорн-роуд, — ответил он.
— Зачем?
— Людей там нет, в сарае навалена большая куча сена, а в машине у меня нашлось одеяло. Понятно?
Шерифу понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, что к чему.
— Ты был с этой девушкой, с Кляйншмидт?
— Да, с Джуди.
— И долго вы там пробыли?
— Довольно долго. — Энгдаль ухмыльнулся и обнажил зубы.
— А потом?
— Я отвез ее домой. Потом поехал к себе.
— Это было во сколько?
— Не знаю. Солнце уже всходило.
— Кто-нибудь видел, как ты приехал?
Энгдаль мотнул головой.
— Мой старик вечером дерябнул и валялся на диване, как бревно. Взорвись бомба — и то бы не услыхал.
Шериф откинулся назад, скрестил руки на груди и целую минуту сидел молча, оценивающе разглядывая Морриса Энгдаля. За эту минуту Энгдаль несколько переменился — выпрямился, начал нервно подергивать плечами, и наконец заговорил:
— Слушайте, я все вам рассказал. Об Ариэли Драм я ничего не знаю. Я видел ее на посиделках у реки, вот и все. Да я с ней, наверное, даже словом не перемолвился. Она сидела с другой стороны костра и просто таращилась на огонь, как будто разговаривать с нами — ниже ее достоинства. Вот она какая. Даром, что с заячьей губой.
Он внезапно осекся и почти виновато взглянул на моего отца.
Шериф немного подождал, но поскольку Моррис Энгдаль не имел больше, что сказать, он заговорил сам.
— Ладно, Моррис. Я бы хотел, чтобы ты посидел здесь, пока мы не найдем Джуди и не поговорим с ней.
— Посидел здесь? К четырем я должен быть на консервном заводе, у меня смена начинается.
— Мы постараемся, чтобы ты пришел туда вовремя.
— Да уж, постарайтесь.
— Вот что, Лу, — обратился шериф к своему помощнику, который был с нами на реке, — отведи Морриса в камеру, чтобы ему было, где прилечь. А то у него вид какой-то не выспавшийся.
— Вы меня запираете? Я же ничего не сделал! Вы не можете меня арестовать!
— Я тебя не арестовываю, Моррис. Просто предлагаю тебе наше гостеприимство на некоторое время. Пока мы не поговорим с Джуди Кляйншмидт.
— Вот говно, — сказал Энгдаль.
— Подбирай выражения, — рявкнул шериф. — Тут впечатлительные дети.
Энгдаль зыркнул на меня. Если бы взгляды могли убивать, я бы умер раз десять.
Подъезжая к дому, мы увидели патрульную машину нью-бременской полиции. Отец припарковался на газоне, и мы вошли внутрь. За кухонным столом рядом с матерью сидел Дойл.
— Натан, — сказала она, глядя на отца испуганно и растерянно.
Дойл встал, повернулся к моему отцу и протянул левую руку.
— Мистер Драм, я хочу вам кое-что показать. Это принадлежало вашей дочери?
На широкой ладони Дойла лежало что-то, завернутое в чистый платок. Правой рукой он отогнул края платка и показал золотую цепочку с медальоном в виде сердца.
— Да, — ответил отец. — Она надевала его вчера вечером. Где вы его нашли?
Лицо Дойла сделалось холодным, будто бетон зимой.
— Среди вещей Уоррена Редстоуна, — сказал он.
20
Гас вместе с отцом и Дойлом поехал в отделение к шерифу, чтобы рассказать про медальон. Мы с Джейком остались с матерью. Это было тягостно. Ее молчание и беспорядочные движения нагнетали страх. Она сидела на кухне и курила, через минуту встала и прошла в гостиную, подняла телефонную трубку, как будто собиралась звонить, но тут же положила обратно, скрестила руки на груди и уставилась в окно, сигарета тлела у нее в руке. Из кухни я видел, как огонек подбирается к ее пальцам, а она стоит в оцепенении, погруженная в страшные мысли и догадки.
— Мама, — сказал я, не в силах больше на это смотреть, чувствуя, что она обожжется.
Она продолжала глядеть в окно.
— Мама! — воскликнул я. — Твоя сигарета!
Она не шевельнулась и не обратила на мои слова никакого внимания. Я кинулся в гостиную и дотронулся до ее руки, она опустила взгляд, внезапно поняла, что вот-вот случится, уронила сигарету и раздавила окурок ногой, оставив на светло-желтой половице черное пятно.