Домой возвращались не так, как вчера. Стало легче. Рядом с Джейком я чувствовал себя привычнее, и улицы не казались такими незнакомыми. Но все было по-другому, никакой ошибки.
Внезапно Джейк застыл посреди дороги, как-то странно ссутулившись, будто из него разом вышел весь воздух.
— Что случилось? — спросил я.
Его голос срывался.
— Я все не перестану думать, как я хочу, чтобы она вернулась.
— Потом будет лучше.
— Когда, Фрэнк?
Я ничего не знал о смерти. У нас даже не было домашнего питомца, который бы умер. Но я подумал о родителях Бобби Коула, которые лишились всего, лишившись Бобби. Я подумал об одном вечере, за неделю до его гибели, когда после прогулки с Дэнни О’Кифом я проходил мимо их дома. Мистер Коул стоял во дворе и смотрел на вечернее небо, а когда заметил меня, проходившего по тротуару, улыбнулся и сказал: "Прекрасный вечер, да, Фрэнк?" Я подумал, может ли человек, который лишился всего, по-прежнему любоваться на красоту заката. И изменится ли ситуация для Джейка, меня и нашей семьи.
Я обнял брата и сказал:
— Не знаю. Но будет.
Когда мы вернулись домой, папы не было. На церковной стоянке Гас сидел на своем мотоцикле и через открытое окошко патрульной машины разговаривал с Дойлом. Мы прошли мимо.
— Здорово, парни, — сказал Дойл.
За последнее время я успел узнать этого человека с таких различных сторон, что теперь почувствовал к нему какую-то жутковатую близость.
— Я как раз рассказывал Гасу, что Морриса Энгдаля и ту девчонку, Кляйншмидт, нашли.
— Где? — спросил я.
— Миловались в мотеле в Сиу-Фоллз. Девчонке всего семнадцать, поэтому шериф задержал Энгдаля за нарушение закона Манна, но его привезут сюда для допроса.
Я не знал, что такое закон Манна, да и знать не хотел. Я хотел только выяснить, что было известно Моррису Энгдалю о смерти Ариэли. Я не сомневался, что на такое у него хватило бы низости, и был уверен, что другие тоже не сомневаются.
Но на другой день в Нью-Бремен из Манкейто приехал медицинский эксперт и провел полное вскрытие. И то, что он обнаружил, полностью изменило наши предположения.
25
По понедельникам Джейк ездил в Манкейто на еженедельный сеанс к логопеду, лечившему его от заикания.
Я не знал, почему мой брат заикается. Врачи, которые работали с Джейком, были славными людьми, терпеливыми и оптимистичными. Джейк говорил, что они ему нравятся. Но за все годы работы с братом они, кажется, не достигли особого прогресса. Он по-прежнему заикался, когда нервничал или злился, и необходимость сказать что-нибудь на людях пугала его чрезвычайно. Учителя редко вызывали его к доске, справедливо полагая, что сбивчивые ответы Джейка станут мучением для всех, включая его самого. Он всегда сидел на заднем ряду. Обычно занятия с логопедом назначали на вторую половину дня, мать забирала его после ланча, и в школу в тот день он не возвращался. По словам Джейка, это было единственное преимущество, которое он извлекал из заикания.
Тому, кто не находился постоянно рядом с Джейком, было трудно его воспринимать. Я знал, что у некоторых пробегали мурашки, когда он упорно молчал и следил за ними. Может быть, потому, что он довольствовался наблюдениями, он судил о ситуациях и людях точнее многих. Вечерами в нашей комнате я распинался о каком-нибудь событии, в котором мы оба участвовали, Джейк лежал в кровати и слушал, а когда я заканчивал, он задавал вопрос или делал замечание, указывая мне на все, что я выпустил в ходе моего рассказа.
Обычно к логопеду Джейка отвозила мать, но в первый понедельник после смерти Ариэли она никуда не поехала. Утром она покинула нас. За завтраком, когда я попросил апельсинового сока, она встала из-за стола и сказала, что больше не минуты не может находиться в этом чертовом доме и уходит к Эмилю Брандту. Она вихрем вылетела на улицу, хлопнув входной дверью, и зашагала через двор, а мой отец стоял у кухонного окна и смотрел ей вслед.
— На что она сердится? — спросил я.
Не отворачиваясь от окна, отец ответил:
— Сейчас, Фрэнк, я полагаю, на все.
Он вышел из кухни и поднялся наверх.
Джейк, пытавшийся составить какую-нибудь фразу из кукурузных хлопьев "Алфавит", снова перемешал буквы и сказал:
— Она сердится на папу.
— Но что он сделал?
— Ничего. Но он Бог.
— Бог? Папа? Бред какой-то.
— Я имею в виду, для нее он Бог.
Джейк произнес это, как нечто очевидное, и вернулся к составлению фразы.
Я и понятия не имел, о чем он говорил, но с тех пор я много размышлял об этом, и теперь, кажется, понимаю. Моя мать не могла роптать непосредственно на Бога, поэтому взамен роптала на отца. Джейк снова разглядел и понял то, чего мне не удалось.