– Я не могу, – сглотнув ком, ответила я глухо.
– Почему? – округлил он глаза. – Ну че тебе стоит? Ну вы же с ним ходили… он же с тобой…
– Я не могу, – повторила я.
Не рассказывать же ему, что мое вмешательство ничего хорошего Андрею не принесет. Да я и вообще не хотела с ним тут стоять, слушать про их девок, еле сдерживая слёзы.
Наши тем временем проходили мимо нас и с любопытством оглядывали друзей Андрея.
– Ну, пожалуйста, попроси отца. Ну, кто еще ему поможет?
– Не знаю.
Я развернулась и пошла прочь.
И тут он закричал мне вслед:
– А я всегда знал, что ты сучка. Цаца, блин. Андрюха тебя бросил, вот ты и не хочешь ему помочь из-за своих тупых бабских обидок. А он бы для тебя всё сделал!
– Сань, блин, ты чего? Перестань! – одернул его парень с забинтованной головой.
– Да пошла она, овца, – зло бросил тот.
Наши стояли у ворот, и когда я проходила мимо, Цыбин спросил:
– Чё, правда, что ли?
Я не ответила. Не хватало еще оправдываться. Да и бессмысленно это. Если уж тебя выбрали виноватой, то хоть что говори и объясняй – только хуже будет. Сколько раз такое было.
Не успела я отойти, как Чистюк выпалила:
– Ну и тварь же эта Верник.
А потом Цыбин позвал друзей Андрея.
– Пацаны, а вы откуда Андрюху знаете?
Дойдя до поворота, я все же оглянулась – не на них, а просто переходила дорогу и проверяла, нет ли машин. Но видела, что наши сбились в кучу, и те парни из детдома стоят вместе с ними и что-то оживленно обсуждают…
10
Андрей
Два месяца спустя
Дверь камеры с противным скрежетом распахнулась. Конвойный молча, коротким тычком втолкнул меня внутрь. И сразу же захлопнул дверь, гремя и лязгая замками.
Мужики, что сидят со мной в камере, как обычно встретили меня у входа плотным полукольцом.
На самом деле – не меня. Тут так заведено: когда открывают двери, при первых же звуках, все, кто находится рядом, тут же подрываются с мест и выстраиваются стеной. Закрывают собой остальных, которые в этот момент прячут запрещенку.
Но в первый день я подумал – меня встречают. И уже приготовился обороняться. Но мужики молча расступились и разошлись по своим шконкам, как только конвойный закрыл дверь.
На удивление, мне не было страшно. Даже в тот, первый день. Слишком быстро всё завертелось.
Да и думалось тогда совсем о другом: успели ли девчонки сбежать из города? Не гонятся ли за ними? И главное – почему Алиса была такой, чужой и отрешенной? Неужели это она меня сдала? Ведь менты приехали практически сразу, едва я подошел. Или ее папа постарался?
На допросе меня не били и даже особо не оскорбляли. Тип, что меня допрашивал, казался полусонным и вялым. Очень долго что-то строчил, лишь изредка поднимая на меня глаза как у снулой рыбы. И вопросы свои задавал будто на последнем издыхании. Я сам чуть не уснул, на него глядя.
В общем-то, я рассказал, как всё было. Скрыл только то, что поджог устроил не один. Думал, может, и Кемаловых вместе с Холичевым заодно повяжут, а их лавочку прикроют. Но теперь я уже знаю – на справедливость и честное правосудие можно даже не надеяться.
После нескольких часов допроса меня отвезли в СИЗО – мое обиталище эти последние два месяца, пока шло следствие.
Первый день в изоляторе, наверное, был самый тяжелый. Хотя ожидал я худшего.
Тогда, как только заключенные разошлись, я огляделся.
Камера показалась довольно большой, но темной и мрачной – крохотное зарешеченное окно под потолком пропускало совсем мало света. К тому же вонь стояла невыносимая, просто нечем дышать. И сидело здесь человек пятнадцать навскидку.
Напряжение – а всё это время я был как сжатая до упора пружина – быстро сменилось унынием.
В дальнем конце камеры за столом, заставленным алюминиевыми кружками, свертками, чашками, я заметил троих мужиков. С минуту они равнодушно меня разглядывали.