А когда подошла к дому, увидела, что на нашем заборе огромными белыми буквами написано: «Здесь живет вор и убийца».
Я даже вздрогнула, а щеки зажгло, будто меня по лицу ударили.
Почему люди такие злые?
Я огляделась по сторонам, как будто те, кто это написал, были еще рядом. Хотя надпись давняя, краска уже успела высохнуть.
Я не узнала свой дом. Словно прошло много лет, а не каких-то полтора месяца.
Здесь было тихо, пусто и очень тоскливо. Еще и везде царил страшный бардак. Все шкафы и ящики, даже в моей комнате, были выпотрошены. Мебель разбросана. Книги, вещи, одежда, да вообще всё валялось на полу как попало.
Наверное, это проводили обыск, когда папу задерживали. И это еще сильнее меня придавило.
Ночью стало совсем невыносимо. Я вспоминала, как мы жили здесь вчетвером – с папой, Асей и Зоей. Пусть мы ссорились, пусть папа иногда бывал слишком строг, но как же было тогда хорошо. Безмятежно и радостно. И сейчас у меня сердце рвалось в клочья от тоски по тем временам. С горечью я понимала, что больше никогда уже не буду так счастлива.
С утра первым делом я пошла к соседу. Открыла мне его домработница. Она и к нам трижды в неделю приходила – занималась готовкой, иногда – уборкой.
Сейчас она стояла передо мной в проеме, взмыленная, раскрасневшаяся и явно недовольная, и застегивала на груди пуговицы блузки.
Сдув выбившуюся прядь, спросила грубо:
– Чего тебе?
Я поздоровалась с ней и попросила позвать Ивана Федоровича.
– Зачем это?
Я аж опешила от такой беспардонности.
– Вы, конечно, извините, но это вас не касается.
Она поджала губы и, смерив меня с головы до ног неприязненным взглядом, процедила:
– А ты мне не хами, поняла? А то ишь, привыкла… барыня нашлась… А всё, кончилась лафа… Кто ты без своего папки-то, а? Пустое место!
– Вы что, не с той ноги встали? Ивана Федоровича позовите!
Она мерзко ухмыльнулась и захлопнула дверь у меня перед носом.
Я пару секунд постояла в недоумении, потом позвонила еще раз и, не дождавшись ответа, пошла назад.
Однако спустя четверть часа Кирсанов сам к нам пожаловал. Извинился за нее, повздыхал насчет папы. Потом спросил:
– Тебе что-то нужно, Алиса? Ты же знаешь, я помогу, чем могу.
– Спасибо, я просто хотела попросить у вас краску, если есть, и кисть. Или валик.
Мне показалось, что в его лице промелькнуло облегчение. Он даже как-то обрадованно ответил:
– А-а, так ты за этим приходила? Всё в сарае лежит, я сейчас принесу. В другой раз заходи сама, бери что нужно. Вдруг меня дома не будет.
Пока он ходил, я переоделась в старую клетчатую рубашку и спортивные штаны. Затем вышла за ворота.
Краску Кирсанов принес белую. Коричневой – под цвет нашего забора – у него не оказалось. Ну хоть так.
До обеда я закрашивала эту позорную надпись. Заодно и сама вся уделалась, даже волосы умудрилась заляпать – прежде я никогда кисть в руках не держала.
Перекусив наспех печеньем, я собралась и пошла к Асе. Может, вдвоем мы придумаем, как папе помочь.
Ася в начале лета переехала из общежития швейного техникума в квартиру. Папа ей все-таки снял однушку на полгода вперед. Не хотел сначала, но она выпросила. Наплела, что устала от общажной разгульной жизни. Заявила, что взялась за ум. Обещала, что пьянок и гулянок устраивать не будет. Парней водить – тем более.
Я лично на ее заверения не клюнула, конечно, и даже папе прямо об этом сказала, но он все равно решил ей помочь. Сам нашел квартиру, сам договорился. Я тогда ездила с ним, поэтому знала её адрес.
Жила она теперь в Химках, в пятиэтажке, почти рядом с домом Андрея Кузьминского. Я шла мимо, косилась на его окна, и у меня всё внутри болезненно сжималось.
Папа сказал – время лечит и скоро всё забудется. Но вот прошло два с лишним месяца, а мне ничуть не легче. Ни на грамм. Ничего еще не переболело. Даже и не начало. Хотя я себе запрещаю о нем думать и все воспоминания гоню прочь.